Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 43

Впрочем, если то, что говорила о нем Зарайская в самом деле было так — вполне можно было понять трепетную страсть его жены.

— А на самом деле? — спросил Дебольский про Климчука.

Но Зарайская будто забыла, о чем они говорили. На губах ее заиграла усмешка:

— Интересная женщина, — она с ироническим любопытством склонила голову набок, и длинные пряди волос рассыпались по острому плечу, обтянутому зеленым платьем. Глядя на жену Сигизмундыча. — Ей нравится, когда ей восхищаются, — протянула она. Резко разогнулась, и пустой пластиковый стаканчик хрустнул, сминаясь горлышком в ее пальцах. — И любит жесткий секс, — будто ненароком выбрасывая стаканчик в урну, повернулась к Дебольскому. И на губах ее заиграла веселая усмешка. Глаза цвета воды заискрились: — И сладкие слова, — добавила она полушепотом, — много-много сладких слов.

Рассмеялась. Но смотрела уже куда-то через его плечо:

— О, мальчик мой пришел!

«Мальчик» оказался действительно молодым парнем: лет двадцати шести-двадцати семи. Низкорослым, большеротым, с очень добродушным, обаятельным лицом. Обычно обслуживал он свадьбы, но недавно сам женился, завел ребенка и, что называется, пошел по рукам. Вел все: корпоративы, дни рождения, Новый год, Восьмое марта — разве что не похороны.

Парень был подвижный, веселый, коммуникабельный. Очень работоспособный и невероятно харизматичный. Сразу притащил с собой целую папку каких-то наработок на согласование. Предложил пару подходящих околоджазовых певиц, поинтересовался какой будет зал, свет, контингент и сколько планируется собирать народа.

В общем, мальчик понравился. Понравился даже Сигизмундычу — тот удостоил Зарайскую милостивого кивка. Судя по всему, все, к чему прикасалась эта женщина, удавалось само по себе.

Большой конференц кипел, и девочки громогласно репетировали под скрипучий визг скрипки. «Мальчик» крутился волчком, знакомясь со всеми подряд. Его теплые, вяловатые в пожатии руки без остановки сновали из ладони в ладонь. Воздух туманился от испарений десятков тел.

Кто-то мерил шагами вариативную сцену. Кто-то бежал за рулеткой. Антон-сан спешно обзванивал оставшиеся варианты ресторанных залов, сравнивая по седьмому пункту: наличию и размеру сцены, возможности подключить звуковую аппаратуру, качеству акустики…

— Нет, надо съездить и самим все посмотреть!

— Да-да, мне надо «послушать» зал!

— Сегодня уже поздно!

— Почему никто еще не договорился насчет зала?

— А куда девать оркестр?

— А если слева?

— Справа?

— Нет, нам будет мешать!

Тонкая фигура Зарайской в зеленом переливчатом платье мелькала сразу везде. Она рассаживала музыкантов и успокаивала встревоженного «мальчика»:

— Мы все успеем. Я тебе завтра все распишу. — Тут же отвлекаясь: — Маша-Маша, ты не вторая, ты третья! Запомни уже!

И одновременно, кажется, была в кабинете Сигизмундыча, утверждая смету.

И говорила по телефону у окна. Чуть задыхалась, убирая волосы с лица. Виски ее покрылись испариной. Дебольский смотрел из дальнего конца зала.

Как Зарайская отделилась от суматошной толпы, скучковавшейся в центре конференца. Как в спину ей неслись окрики и скрипы оркестра. И быстрый взмах руки, обтянутой темно-зеленым:

— Я сейчас-сейчас, минуту! — оставлял всех за спиной. И по рукаву пролетал короткий всполох травянистой искры.

Улыбка ее — неестественная, будто приклеенная — сошла с лица, как только она взяла трубку. Нервным движением провела по вспотевшим ключицам. И перебором пальцев убрала волосы на плечо.

Зеленое платье зыбью облекало ее нервно-натянутую фигуру. И острые каблуки крутились, ввинчиваясь в пол. Тонкие подрагивающие пальцы сжимали несоразмерно большой телефон.

Брови Зарайской встали домиком. Она говорила что-то в трубку и улыбалась так, как обычно улыбаются люди, забыв, что собеседник их не видит. Очень рассчитывая на убеждающую, успокаивающую силу этой нервной улыбки.

Она крутилась на месте и будто инстинктивно прятала от толпы телефон. Наверняка понижала голос, хотя в таком гомоне никто не мог ее расслышать.

И вдруг там — в трубке — ей что-то сказали, и растерянный, почти испуганный взгляд Зарайской метнулся к окну. Потом к двери.

Она опустила аппарат и на мгновение пальцы нервным движением прижались к губам. И на лице ее с подрагивающей улыбкой застыло выражение какой-то мутной растерянности, трепета, взгляд ее заметался по залу. Пока случайно не остановился на стоящем в углу Дебольском.

Она дрогнула — блеснула зыбь на платье — и принялась протискиваться ему навстречу. Тесно сжатые юбкой ноги чуть семенили, и брови ее все еще беспокойно кривились.

— Сашка! — тихим, горячим шепотом позвала она. И глаза ее смотрели одновременно смеясь и умоляя. Тонкие, подвижные губы подрагивали от какого-то странного нервного возбуждения. — Сходи со мной! — она схватила его за рукав.

И тут же с нее будто слетела растерянность, Зарайская оживилась, преисполнилась решимости и потащила его за собой к двери. Побежала так быстро, как позволяла узкая юбка. Пальцы хрупкой Зарайской оказались почти обжигающе горячими.

В коридоре, стоило за спиной захлопнуться стеклянной двери большого конференца, сразу стало холодно и сумрачно.

— Куда? — только тут, в звенящей тишине, спросил Дебольский.

Она распахнула дверь кабинета, сдернув с вешалки пальто. И принялась кутаться в него на бегу, прямо в коридоре:

— Да так, — и улыбнулась, легко передернула плечами. Странным движением, будто сдобренным нервным напряжением: — Нужно.

И уже на лестнице, торопливым речитативом перестука каблуков считая ступени и цепко продолжая держать и тянуть за собой Дебольского, рассмеялась. Звонким судорожным смехом. Принялась что-то сбивчиво объяснять:

— Ты понимаешь… он просто из Самары. Сейчас вот приехал. Просто так. Только с днем рождения меня поздравить. И сразу уедет… ты понимаешь…

Дебольский затормозил в самом низу лестницы — удивленный несоответствием:

— У тебя день рождения в августе.

Зарайская тоже замерла: внезапно стих перестук каблуков. Обернулась. И на лице ее появилось странное отстраненное выражение. Глаза будто подернулись поволокой, и улыбка стала задумчивой и ироничной:

— В августе, — кивнула она. А потом ресницы ее сомкнулись: — И в марте.

— Лё-оля родилась! Лё-оля родилась! — шумели сосны. И тихий шепот разносился над пустынным пляжем. Где шумел, перекатывая ракушки на темной, влажной гальке, и вторил прилив:

— Лё-оля родилась!

На цыпочках, поджимая подолы пышных юбок, из глубины моря медленно набегали маленькие еще волны, тоже вторя, шепча:

— Лё-оля ро-ди-ла-ась… ш-ш-ш…

Ярко-желтый матрас раскачивался на волнах у берега, тяжело бил краем, опадал в приглубь волн, поднимался на невысокие гребни.

На матрасе, греясь в солнечных лучах, лежала девчонка в темных очках. И сладко жмурилась, не в силах открыть глаза. Водила истомной, ласковой рукой по горячему боку желтого гиганта, сжимая борта худенькими, нескладными пальцами. Слушала тихий шелест ветра:

— …родила-ась… родила-ась…

Перекличку птиц, мерное жужжание ленивых южных мух, треск сучьев в лесу, шепот крон, шелест гальки. Упивалась солнцем, рдеющем веснушками на голом теле. Раскрашивающим его золотыми точками, теплыми, марными, томными каплями лета. И пятнышками ожогов, розовыми отметинами неприживающегося загара.

— Лёлька-а! — раздался громкий мальчишечий окрик. — Сла-азь с матраса!

И звонкий девичий смех разнесся над волнами:

— Зачем? — прокричала она. Вскинула острые, покрытые вязью веснушек плечи и, перегнувшись, запрокинула голову назад, свешиваясь с края желтого-солнечного-горячего матраса. Тенета блеклых, неясного цвета волос окунулась в воду, рассыпалась веселой сетью, ловя золотых рыбок. — Зачем мне слеза-ать? — глаза под темными очками засмеялись, и девчонка подтянула острое колено, поджала худощавую ногу, скрывая сонную падь под лобком. — Мне лень!