Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 45

— Саша! Погоди, — она в своем зеленом платье, стягивавшем ноги, стояла в коридоре, опираясь о косяк. Глаза смеялись: — Извини, — передернула она колкими плечами.

Дебольский нехотя остановился, с невольно выданным недовольством поджал губы:

— Я не обиделся, — и получилось еще глупее. Не дети ведь, чтобы обижаться.

Но сам почему-то не прошел мимо — встал рядом. В полутемном коридоре по платью ее пробегала светлая зыбь. Маячили темными силуэтами промокшие туфли. Поникшее пальто она держала в руках, и полы его свисали почти до пола.

— Обиделся, — уверенно посмотрела она в глаза. И вдруг легко тронула, будто мазнула по его рукаву: — Это не то. — Лицо ее побледнело и посерьезнело: — Он мой друг, понимаешь? Мой друг, — тихо и со значением добавила она. — Мне это было важно.

И голос — серебристый голос Зарайской — перешел почти на шепот. Тихо колющий нервы. На дне которого, в самом скрытом тоне, слышалась дрожь.

— Понимаешь? — и подняла на него мутные, без дна и искры глаза. Побелевшие, со стершейся помадой губы ее обветрились на весеннем холоде.

— Понимаю, — зачем-то кивнул Дебольский.

Надолго, на несколько звенящих секунд повисла пауза. А потом Зарайская вдруг расхохоталась, откинула голову, тряхнув волосами, и на шее ее обозначились напряженные жилки:

— Не понимаешь!

Раздражение мутной волной начало подниматься откуда-то из солнечного сплетения:

— Я-то тебе зачем был нужен? — со сварливой грубостью бросил Дебольский.

Она отвернулась, на фоне полутемного стекла кабинетной двери чётко прорисовался абрис ее профиля. Острый нос, подбородок и тонкие, будто даже чуть поджатые, губы. Она смотрела не на него, а в стену, на темнеющий за ней офис с пустыми столами, креслами, черными выключенными мониторами:

— Чтобы он подумал, что у меня все хорошо, — тихо, вымученно произнесла она.

Медленно подняла лицо — слипшиеся пряди упали на лоб — и посмотрела в глаза долгим внимательным взглядом. Склонив голову набок, чуть сузив веки, причудливо изогнув плотно сжатые губы.

— Ты изменяешь жене, Саша? — неожиданно тихим, вкрадчивым голосом спросила она.

— Нет, — ответил он раньше, чем понял, о чем говорит.

А она едва заметно кивнула:

— Да. — Кажется, Зарайская впервые замерла так надолго. Будто перестала дышать и засмотрелась на него протяжным, отчего-то недобрым взглядом: — Да, — подтвердила она. — С первого дня.

24

— А мы в прошлом году в Дубровник ездили, — перекрикивая орущую на палубе музыку, говорила худая невыразительная девица с бесцветными, но очень длинными волосами. На ней был ярко-желтый купальник, который немного сглаживал бледность кожи. — Там было классно, — она неловко отдернулась от танцующих, норовящих задеть локтями сидящих за столиками, и бросила за спину недовольный взгляд.

Жизнь на круизном лайнере начиналась к ночи: во всяком случае, молодежи так казалось. С утра они в еще полусне ехали на экскурсии — Сашка с женой больше фотографируясь и целуясь, чем слушая гида, — потом возвращались и отсыпались. Только ближе к ночи, пропустив ужин, продирали глаза. И шли на верхнюю палубу: пить, слушать музыку, танцевать. Купаться в бассейне, несмотря на очевидную прохладу.

Девчонки-жены даже ночью продолжали сидеть в купальниках, и кожа у обеих покрылась пупырышками.

— Мы, правда, там весной еще были, — передернула плечами Лена — так звали девушку из той единственной пары, с которой они сошлись на дружеской ноге, — ей очевидно тоже было холодно: — Замерзли. А вот на Ибице было классно, да? — она, смеясь, повернулась за подтверждением к мужу. И тот едва успел вынуть взгляд из Наташкиного купальника.

Это Сашке было приятно — собственнической приятностью. По сравнению с невзрачной Леной его Наташка казалась до одурения красивой, и Сашка гордился тем, что у него такая жена. Это слегка компенсировало чувство неполноценности от осознания того, что сам он пока не может заработать вот на такое: в мае в Ниццу, в августе на Ибицу, а в декабре в Норвегию.

Они даже в свадебное путешествие поехали вот только сейчас: через полгода после загса. А до того обустраивались и копили. Наташка только-только начала работать, даже формального права на отпуск не имела: хозяин фирмы отпустил по доброте душевной — с последующей отработкой. Сашка на своем тренингово-фрилансерском метании зарабатывал неплохо. Но, прямо скажем, не настолько, чтобы кататься по заграницам шесть раз в год.

Он вообще впервые в жизни выехал куда-то за пределы родимого отечества.

Круиз, из Москвы представлявшийся шикарным вариантом (на излете сезона посмотреть сразу половину Европы), на самом деле оказался отдыхом для пенсионеров. На судне пассажиров, переваливших отметку в пятьдесят лет, было едва ли не восемьдесят процентов. Встречались даже древние старики в инвалидных колясках. Что Сашку несколько удивило: на родине он привык, что пожилые люди не так часто выбираются из дома во двор — не то что в круиз.

Впрочем, по ночам-то на верхней палубе, где горели огни, орала музыка и открывался вечерний бар, собиралась только молодежь. Девушки плескались в бассейне, танцевали, фотографировались и пили разноцветные химически-яркие коктейли. Которые быстро давали по мозгам и оставляли наутро смутную головную боль и гадкий привкус во рту.

— Вы завтра в город-то едете? — Лена наклонилась ближе к столу, припав губами к двум толстым соломинкам, торчавшим из пены взбитых сливок.

— Да не знаю пока, — Наташка тряхнула пышной шапочкой волос, — если проснемся. — И, склонив голову набок, глянула на Сашку: — Проснемся?

Он этого ждал. Ему не терпелось уйти в каюту.

— Слушайте, ребят, в самом деле, пошли спать — не встанем же завтра, — заторопил он всех.

Время было еще детское: едва за двенадцать. И на него глянули удивленно. Но потом каждому подумалось, что в самом деле хочется спать и завтра рано вставать, а однообразная программа уже надоела. Девушки быстро допили свои приторные коктейли, собирая остатки сливок с ободков высоких узкобедрых бокалов.

Ветреную палубу в огнях и сполохах света, с громко бьющей музыкой, криками и смехом не хотелось бросать. И первые дни они уходили часам к пяти-шести, когда ноги уже не держали и от веселья и алкоголя вязко плыло перед глазами. Сейчас уже приелось.

Наташка до этого ездила куда-то только очень цивильно с папой и мамой. И признавалась Сашке, что до смерти рада, что мама-культуролог теперь в Питере, а она — Наташка — с мужем и в Москве. Спиртного она почти совсем не пила. Но любила танцевать до самого утра. Или наоборот, уйти ото всех, взяться за руки и бродить по палубам, встречая рассвет. Наташкины волосы раздувал ветер, от них исходил ее легкий цветочный запах. И Сашка был счастлив.

— Да, все, расходимся-расходимся, — командовала чуть пьяненькая Лена, а, может, шатало ее просто от усталости и чрезмерного обилия свежего воздуха: — Но завтра с утра созваниваемся. Если едем на экскурсию — то вместе. Хорошо?

— Хорошо-хорошо, — полусонно отмахивалась Наташка. Они всей гурьбой протолкались ко входу, окунулись в безмолвие фойе, а потом в тесноту лифта.

В зеркалах отразились раскрасневшиеся, усталые и веселые лица.

Лена тут же принялась поправлять взлохмаченные волосы и пальцем стирать незаметную пыльцу осыпавшейся с ресниц туши. Увлеклась, и они пропустили свой этаж: забыли нажать кнопку.

С веселым гомоном спустились на самое дно трюма вместе с Дебольскими.

Те вывалились, и Леночка пьяно помахала рукой:

— Пока-пока, — двери чмокнули, ночной коридор встретил чуть притушенным светом — отключили боковые лампы — и тишиной. Бесконечные коридоры и двери кают деликатно мутнели в ночном полумраке.

— Спать хочу, — вяло засмеялась Наташка, едва передвигая ноги. И легкие сланцы ее шаркали по полу. Мягкий полосатый ковролин гасил звуки шагов, и молодые люди инстинктивно понижали голос.

Леночка с мужем на родительские деньги отдыхали где-то в районе десятой палубы: в номере с балконом. А у них была самая обычная, дешевая — таких большинство — каюта внизу. Правда, с иллюминатором. В Москве казалось, что глухая комната — это уже совсем днище. Такие бывали: на двести долларов дешевле. На деле оказалось, что хваленый иллюминатор — просто крошечная дырка в стене. В первый день от нее отдернули занавеску, интереса ради по очереди заглянули в мутное, света дневного не пропускающее стекло, поцеловались на его фоне. Задернули и забыли.