Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 55

И вдруг она, откинувшись на спинку стула, расхохоталась — женщина за соседним столиком вздрогнула.

Шнурок между пальцев пропал.

— Он же гей, — оставила лишь тонкую улыбку в уголках губ и снова потянулась за вилкой.

А у Дебольского отвратительный, как тошнота, ком встал в горле. Брови его сами собой свелись к носу, лицо исказилось в какой-то удивленной, брезгливой гримасе. Он сам это знал, и Зарайская это увидела. Увидела, но ничего не сказала.

— Да, — кивнула она то ли ему, то ли себе. — И сейчас в отношениях, — взяла в рот кусок своего бисквита, поймала нижней губой каплю стекающей карамели — рассосала. Только потом заключила: — У него все хорошо.

Мысль об Антоне-сан неприятной занозой воткнулась в сознание Дебольского. Они работали вместе уже больше пяти лет, и никогда — даже в бреду — подобная мысль не возникала в его голове. И даже сейчас казалась чужеродной, привнесенной извне. Неприятно нарушающей привычную фабулу мироустройства. В нее не верилось.

— Он тебе сам сказал? — подозрительно нахмурился он.

Зарайская снисходительно усмехнулась:

— Нет. — И отрицательно покачала головой: — Нет, он не скажет. — Оторвала от губ маленькую вилку с тонкими остриями, помахала ей в воздухе, а тонкие губы ее сложились в трубочку, рассасывая карамель, на щеках образовались ямочки. — У него две жизни. Одна там, другая здесь. — И снова принялась за свое приторное пирожное. — Он их не смешивает. Боится вас. — Но, не донеся до рта, вдруг очень внимательно посмотрела Дебольскому в глаза — уголки ее век сузились: — В каком-то смысле ты его враг, — сказала она тихо, не отрывая взгляда, — он даже ненавидит тебя. — Откинулась на спинку стула и взялась за вилку. — Часть его, в глубине души. Он никогда не скажет, — покачала она головой. И Дебольский поймал себя на мысли: и правильно сделает. Он бы начал относиться по-другому. Возможно, на людях — напоказ — слишком безупречно, чтобы это могло показаться правдивым, демонстрировал бы дружелюбие. Но в душе нет. Никогда бы не относился как прежде.

— Но это видно, — безапелляционно констатировала Зарайская. И легко передернула острыми плечами: — Несложно догадаться. У меня были отношения с девушкой.

И снова Дебольский почувствовал укол. На этот раз болезненную ссадину на самолюбии. Женщина не должна была идти к другой женщине, предпочитать ее мужчине. Пусть речь и не шла конкретно о нем, но важен сам факт: любому мужчине.

Он несколько фальшиво, а потому отчетливо неприязненно, сделал вид, что переспросил в праздном любопытстве:

— И?

Зарайская беспечно повела плечом:

— И все кончилось.

— Как?

Она посмотрела Дебольскому в глаза. Настолько понимающе, что он почувствовал себя неуютно, шевельнулось смутное раздражение.

— Плохо.

— Почему?

Зарайская подалась к столу, скрестив обтянутые джемпером руки и обхватив худыми пальцами острые локти:

— У нас были проблемы, — сказала, сумрачно блеснув глазами. — Она хотела, чтобы я любила ее.

— А ты?

Лёля улыбнулась, и в этой улыбке Дебольскому почудилось что-то болезненное.

— А я хотела, чтобы она любила меня.

И он отчетливо услышал за ее словами: каждая искала в отношениях более сильного партнера. И не нашла.

Она на секунду замолчала, потом будто сбросила с себя липкую паутину, заговорила легко, даже почти насмешливо:

— Это было предопределено. Такие отношения всегда не надолго.

— Почему? — снова спросил Дебольский.

Она рассмеялась:

— Ну, их же не держат дети и ипотека. Такие союзы быстрее распадаются. Там все сложнее. Или проще, как посмотреть.

— А Жанночка? — не выдержал он в неприятном потоке откровений.

Зарайская, впрочем, не была против.

— Она в меня немножко влюблена, — улыбнулась она.

И Дебольский со смешанным чувством неприязни и какого-то странного облегчения — чрезмерного недоверия — передернулся:

— Так она что, тоже?..

Но вместо ответа та звонко расхохоталась. И покачала головой — длинные волосы разметались по плечам, заиграли в нечестном свете искусственных ламп:

— Нет. Просто, — Зарайская в какой-то легкой задумчивости повозила пальцем по столу, так, будто мыслями она была не здесь, а в чем-то постороннем: личном, его некасаемом. — Она ощущает свою безнадежность. Ей просто нужно внимание. — И с неожиданной резкостью, будто насильно вырываясь из задумчивости, отрезала: — Все равно чье.

— И поэтому она хочет тебя?

— Нет, — покачала головой, — ей это не надо. Понимаешь, — облокотилась на стол в своем привычном жесте, глядя в лицо Дебольского прозрачными глазами. — Она мной восхищается. Во мне есть все то, чего никогда не будет в ней. И ей кажется, что это ценно.

И впервые Дебольский подумал о Жанночке. По-настоящему подумал, а не заметил ее присутствие краем сознания. Как сознают предмет интерьера: стоящий в углу сейф, громоздкий, надоевший шкаф.

Жанночка — высоченная девица, едва ли не выше самого Дебольского. Сухопарая и красивая — по-настоящему красивая. С длинными модельными ногами. Пышными черными волосами, ненатуральными кудрями лежащими вокруг вытянутого лица.

— Она очень хочет, чтобы ее полюбили, — тихо сказала Зарайская. — Хоть кто-нибудь.

Ему в голову пришла мысль: а были ли у Жанночки хоть какие-нибудь отношения? Не только он — все воспринимали ее как что-то само собой разумеющееся. И вот что странно: на куда менее красивых женщин Дебольский обращал внимание. Мысленно раздевал, оценивал. Разыгрывал варианты: а что если? Как она отреагирует, что будет, какая она в постели?

Но насчет Жанночки идея секса была неожиданна. Ненатуральна, противоестественна. И в этом заключалась странность, которую Дебольский не сразу смог себе объяснить.

Но, пожалуй, дело в том, что Жанна была серьезной. И все в ней, начиная от сосредоточенного взгляда, заканчивая скованными манерами, кричало: я серьезна, со мной нельзя иначе.

Она напрочь была лишена легкости и кокетства. Того милого флера идиотизма, который так привлекает, будто окутывает девушку манящим облаком. При виде Жанночки любому мужчине хотелось сбежать. Даже не пытаясь ей соответствовать.

И в этом была несправедливость. Потому что он лично, как и большинство мужчин, выбрал бы кого угодно: дурочку, уродину, шлюху. Но никогда не посмотрел бы на слишком серьезную умницу-красавицу Жанну.

— У тебя все? — внимательно и насмешливо посмотрела ему в глаза Зарайская.

Он вздрогнул, вырываясь из задумчивости, и почувствовал, что краска смеси стыда и раздражения заливает щеки. Как бывает у мальчишки, которого поймали за подглядыванием.

Дебольский резко поднялся и бросил в почти нетронутую тарелку скомканную салфетку.

— Перерыв закончился. У тебя, кстати, — намеренно подпустил он шпильку в отместку за неприятность, за душевное неспокойствие, за мир, который оказался чуть более неприязненно сложен, чем хотелось: — Вроде бы тренинг намечается.

Зарайской предстояло самое худшее. Сам Дебольский ненавидел такие мероприятия. Как ненавидел их каждый, кому доводилось такое испытать. Когда на двухдневку собирают директорат. И сидят двадцать сорокапятилетних мужиков. Которые уже директора, которые уверены, что все знают. Которые тебя презирают и ни в грош не ставят.

Да, они безбожно лажают в продвижении, но никто и никогда им об этом не говорит. А перед ними ты. Или «девчонка». Которая сейчас будет рассказывать, как плохо они делают свою работу. И переживет при этом два самых мучительных, унизительных дня в своей жизни.

Но Зарайская светло улыбнулась:

— Намечается.

Будто и тут заранее знала, что справится. Потому что все знает.

Дебольский скрипнул стулом, задвинув его под стол, быстрым шагом пошел к дверям.

А спиной чувствовал, что она смотрит ему вслед.

С любопытством наклоняет голову набок, продолжая сидеть, облокотившись о стол, и длинные волосы падают на плечо, рассыпаются, бликуют в свете ламп. Острый подбородок почти касается плеча, сильно и несимметрично проступают лопатки. И на губах ее полуулыбка.