Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 56

А перед ней два блюдца, оставшиеся от пирожных. На которых не осталось даже потека карамели. Будто она собирала ее, облизывала, брала в рот кончик сладкого пальца. И прижимала мокрым языком к небу.

28

Последняя неделя перед трагическим священнодейством корпоратива всегда превращалась в аврал и нервотрепку. Шеф орал, девочки метались как куры, бесконечно звонили то из ресторана, то от ведущих и концертирующих, то из компаний по прокату оборудования. Тренерам каждодневно приходилось пользоваться своими машинами, потому что постоянно требовалось «вот сейчас-немедленно» что-то куда-то отвезти, а рабочие машины «как назло» всегда были заняты в самый нужный момент.

Именно из-за корпоративов Дебольский ненавидел праздники. Среди людей-человеков существует гораздо меньше того, что их объединяет, нежели наоборот. Живые люди, как правило, вообще не походят друг на друга ни в чем.

Но для Александра Дебольского существовал один-единственный пункт, по которому он сразу безошибочно делил человечество на всех прочих и коллег. Эти люди, так же как и он, остро, до зудящей боли в сердце, ненавидели красные дни календаря. И не потому, что старели, чувствовали течение времени или терзались одиночеством. А потому, что им приходилось организовывать корпоративы.

И после каждого подобного мероприятия Дебольскому нужно было три дня на то, чтобы отоспаться. Хотя он, как и полагалось, в процессе не пил ни капли. А чувствовал себя наутро так, будто принял два литра под траву. Голова раскалывалась, во рту тлел смрад разложения, под глазами залегали синяки.

Новый год Дебольский всегда встречал в вялом полусне. Наташка с трудом поднимала его с дивана, чтобы он хотя бы поставил Славке елку. На Восьмое марта он забывал поздравить жену, а на Двадцать третье не принимал поздравлений сам.

Как самый подвижный, коммуникабельный, опытный и, что немаловажно, обаятельный, он всегда назначался ответственным. И вот странное дело: никогда не мог отказаться и потребовать перекинуть главенство хотя бы на Антона-сан. Дебольский не выносил корпоративов, не любил нервотрепки, ему было лень. Но все перевешивало оно — тщеславие. И когда Сигизмундыч проникновенно смотрел в глаза и говорил:

— Александр Павлович, ну вы же сами понимаете…

Он не мог послать того к чертям. Где-то внутри, на уровне подсознания, млела капля самолюбования. И он снова и снова взваливал неблагодарный труд на себя.

Но не в этот раз.

В эту неделю все как-то подспудно осело на острых плечах Зарайской. Которые, казалось, совершенно невозможно было переломить. Хрупкая, летящая в ворохе юбок, звенящая от смеха, она, кружась и сверкая, будто ненароком, с пробивной силой тарана добивалась своего. И даже непонятно было, невозможно уловить, в какой же момент это происходило. Но она так легко ставила ультиматумы, не переставая смеяться, смыкая и размыкая длинные ресницы, кривя в усмешке тонкие губы, вдруг говорила: «Не дадите скидку — мы отзовем заказ», — и клала трубку. И, что интересно, ей всегда шли навстречу.

Никого другого не стали бы слушать: Дебольскому бы отказали, Попову или Волкову рассмеялись в лицо. Это было невыгодно. А жмотливый, капризный «Лотос» никогда не слыл завидным клиентом. Но под нее прогибались.

Причем внутри отдела она совершенно не претендовала на право первенства. Формально ответственным оставался Дебольский. И она со всей деликатностью озвучивала для него каждое решение, будто бы в самом деле допускала мысль о его отказе.

Что, по сути, звучало просто лирикой. Дебольский не был дураком и отлично видел, что отчитываются-то перед ним, а с каким-то щекотливым вопросом, внезапной сложностью, неувязкой бегут к Зарайской. И она все решала. Оставалась на ночь, по вечерам ездила в ресторан и до полуночи обсуждала с ведущим расплановку мероприятия. Все выходные просидела за подбором музыки, зачем-то по пять-шесть раз прослушивая, прежде чем одобрить каждую композицию. Казалось, растрачивая какой-то неиссякаемый энергетический источник.

И, с одной стороны, казалось, это очень удачно. Плохо ли: работает другой, а премию начисляют тебе. С другой — Дебольского все надсаднее терзало подспудное унизительное раздражение.

В то время как подбор свалили на Попова (который отдувался за все кадры, целыми днями корпел с телефоном, не поднимая головы; или с утра до ночи собеседовал, выпроваживая одного и тут же впуская следующего), Дебольский, по сути, оказался не у дел. Он с полным правом мог просто плевать в потолок. Зарайская то ли от переизбытка энергии, то ли по какой-то детской наивности взвалила все на себя. Между делом успевая щебетать с коллегами, будто невзначай давить на начотделов по сбору денег и решительной рукой распределять обязанности (что, кстати, никогда не удавалось самому Дебольскому).

Сигизмундыч, как обычно, орал. Но делал это как-то без огонька и даже несколько снизив долю пафоса. Он по-прежнему боялся не угодить дирекции. Но уже как-то остерегался и саму Зарайскую: то ли из-за ее неофициального, но всем известного аморально высокого положения, то ли из-за кипучей энергии, превосходящей даже его собственную.

Впрочем, Дебольский поймал себя на мысли, что в последнее время начал относиться к шефу спокойнее. И даже во время устраиваемых им выволочек слушал как-то отстраненно. Больше вглядываясь в его сморщенное, насупленное лицо, толстые, ходящие ходуном, брови, щуплую, до смешного импозантную фигуру. И испытывал к нему какую-то подсознательную жалость. Больше не позволяя себе так уж откровенно глумиться над Сигизмундычем за глаза.

Да и на прочих коллег он теперь посмотрел с каким-то новым интересом, подспудным любопытством. А ведь они, оказывается, люди. Со своими жизнями, даже тайнами, проблемами, обреченностями. Раньше ему такая мысль в голову не приходила.

Он впервые обратил внимание, что дважды в день — в строго определенное время — Антон-сан выходит с телефоном в коридор. Все прочие звонки он совершал исключительно на рабочем месте. Уставившись невидящим взглядом в мерцающий монитор компьютера. А для этих разговоров выходил. Что могло означать только одно: звонит он (на этой мысли Дебольский неприязненно поеживался, в неполной уверенности формулируя для себя непривычное слово) партнеру. Или, судя по словам Зарайской, сожителю.

И не то чтобы лицо тайм-менеджера при этом как-то менялось, или выражение его становилось мягче или интимнее. Но Дебольский теперь точно знал, что происходит. И ощущал в себе два противоположных чувства: понимание и болезненное отвращение. Он пока не знал, как к этому относится, и сомневался: а хорошо ли, что Зарайская ему рассказала?

Раньше ему казалось, что они с Антоном-сан если не друзья, то, во всяком случае, хорошие приятели. И он даже подумать не мог, что тот испытывает по отношению к нему чувство, чем-то близкое к страху.

Но если с Антоном-сан все было неоднозначно, то с Жанночкой он теперь стал деликатнее. Пусть она квелая, неприметная, даже нудная. Но все же девчонка — тоже человек, и иногда можно было отцедить ей мимолетный комплимент. Не такой, чтобы он прозвучал как подачка, но и не из тех, которые могут заронить мысль об интересе. А просто так: дежурный реверанс, чтобы последняя замухрышка почувствовала прелесть жизни.

В этих размышлениях неделя перед корпоративом пронеслась удивительно быстро: казалось, он едва прикрыл глаза во вторник — и вот уже понедельник. И (по странной придури дирекции) — день икс. Будь Дебольский вправе решать, он бы назначил корпоратив на пятницу. Но в том, чтобы не дать персоналу проспаться и очухаться, был какой-то тонкий, извращенный садизм, очень свойственный дирекции ООО «ЛотосКосметикс».

Дебольский, проведший весь день в роли шофера, возящего собранную, деловитую Жанночку и какую-то остро оживленную, возбужденную Зарайскую по последним неотложным делам, должен был приехать в ресторан за два часа до начала.

Разоделся как жених. Для подобных мероприятий он специально держал два приличных — нет, лучше не так, — весьма-весьма приличных костюма. Чей черный итальянский шелк был призван кричать: я не заведующий партхозактива, я очень-очень успешный современный человек. Хотя и придавал мужчине, не носящему таких вещей каждый день, легкое сходство с гробовщиком.