Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 66

— А потом?

— Потом… — она задумчиво покрутила в пальцах ручку, на кисть упала истончившаяся, завившаяся прядь волос. — Потом будет жизнь, — лицо ее стало отстраненным. — Она будет помнить обиды, которых не замечала, пока хотела замуж. А он никогда ее не оценит. И, возможно, начнет винить в том, что ему чего-то не хватает. Обычный брак. Таких много.

— И зачем ей тогда все это?

Зарайская подняла острый подбородок, и дымный взгляд глаз цвета воды снова остановился на его лице. В глубине их ему померещилось журчание, плеск моря, отблеск белой пены.

— Иллюзии, Саша, — тихо перелился голос Зарайской, замер в медленном пороговом перекате и вдруг звенящим обрывом взрезал повисшую тишину: — Ты думаешь, жена еще многого от тебя ждет? Или все еще с тобой кончает? — она дала Дебольскому вздрогнуть от неожиданности и подалась вперед, не отнимая пристального взгляда: — А? В самом деле думаешь?

И, конечно, он передернулся. Как каждый испуганный человек. В подсознании своем не желающий продолжать разговора.

Но не могущий уйти.

— Когда вы занимаетесь сексом, — журчала вода, топя его в прозрачных, бьющихся о пороги волнах, — она две трети времени ждет, когда это закончится. Или думает о том, с кем бы тебе изменила.

— Мне жена не изменяет, — резко бросил он. Как сделал бы на его месте любой другой трус.

И разозлился на себя.

Зарайская же (к его смутному, боязливому облегчению) согласно кивнула:

— Думаю, нет, — и на губах ее заиграла улыбка. Едва заметная, тронувшая только самые уголки. Но достаточная, чтобы Дебольский ее уловил. — Ты бы такую не выбрал.

И почему-то именно от этой фразы, от ее недвусмысленной беспощадности Дебольскому стало мучительно невыносимо. Острее всего.

— А она никогда, — вдруг тихо спросила Зарайская, — не делала чего-то такого, — будто вытягивая из него признание вместе с остатками самоутешения, — такого, что бы тебя испугало? Причины чему ты не знал.

Он совершенно не думал о том случае, да и не хотел говорить.

Но вдруг сказал. Хотя стыдился этого воспоминания. И не позволял себе помнить.

— Она ушла однажды. — Судорожный глоток больно сжал горло. — Уехала к родителям. С сыном. На неделю.

Зарайская откинулась на спинку стула. Прижав к груди, подняла тонкие, почти прозрачные руки и охватила пальцами шею, будто снимая усталость, — дрогнула, потеплела матовая белизна кожи.

И коротко, без удивления кивнула:

— Потом вернулась?

— Вернулась, — подтвердил он. И с нотами какого-то поспешного самооправдания быстро проговорил: — Говорила, что ей нужно подумать, разобраться, как…

Но Зарайская не слушала. Медленно-медленно крутясь на сиденье, прижимаясь к полу лишь мыском одной из узконосых туфель. И шипастый каблук мерно постукивал по расхристанным ножкам кресла.

— Сын, — сказала она. — Это очень удобно, когда у женщины ребенок. В большинстве случаев она не уйдет.

— А зачем ей было уходить? — резко спросил Дебольский.

— Другой мужчина, — просто пояснила она. Посмотрела в лицо и успокаивающе рассмеялась: — Не переживай, может, она с ним и не спала. — И со снисходительной жалостью усмехнулась в сторону, будто его тут и не было: — Для мужчины это так важно. — Вздохнула и знакомым движением собрала рассыпавшиеся волосы на плечо, мягкие пряди коснулись матово-беззащитной кожи груди. — Но он готов был забрать ее с ребенком. И она решала, — Зарайская снова задумалась, взгляд ее затуманился, — стоит ли так кардинально менять свою жизнь.

Она говорила так легко, так уверенно. И так правдиво, что Дебольский озлился:

— Если ей так плохо, зачем она со мной живет?

— Главное не победа — главное участие, — усмехнулась она.

Подалась вперед, оперлась о локти. И в глазах ее зачиталось какое-то томительное, вынимающее душу сожаление.

— Такие, как ты, Саша, думают только о себе. Тебе все равно, хорошо ли ей. Днем, ночью. Безразлично, нравится ли ей работа и что она думает, когда днем скучает за обедом. Тебе не интересно, чего она боится, пока этого не случится, во всяком случае. Ты только делаешь вид. — Сказала. И тут же одернулась, как паранджу, набросила на лицо насмешливую улыбку, откинулась на сиденье — тень легла на выступающие реберные сочленения в глубоком вырезе. — Но это ничего. Она смирилась. Ей уже тоже все равно.

Склонила голову на плечо, и глаза ее, устремленные на Дебольского, на мгновение снова затуманились:

— Она научилась любить тебя таким, какой ты есть. Ты даешь ей стабильность. Сейчас ей уже ничего другого не хочется. Не переживай, так почти у всех.

— Звучит безнадежно, — раздраженно бросил он. Понимал, что надо сделать вид — перевести разговор в шутку, — но не мог.

В глазах Лёли появилась тоска:

— А так и есть, — она отвела взгляд, — в каком-то смысле. У вас ребенок. Квартира, быт. А люди очень долго притираются друг к другу. И начинать все заново сложно. Жизнь коротка. Нет гарантии, что все получится.

Она видимо машинально потянулась, придвинула к себе следующую папку — открыла, — и в ней оказалась точно такая же кипа анкет. Которую предстояло точно так же долго и нудно заполнять.

— Она правильно сделала, что не ушла, — взялась Зарайская за ручку. — Лучше не будет. Ты хороший муж, Саша. Во всяком случае, достаточно хороший. В другом браке ничего не изменится. Хотя… — она понимающе улыбнулась, — она может себя в этом убедить.

И почему-то именно от этой констатации внутри у него шевельнулось что-то… чему он пока не мог дать названия.

— Ты не видела мою жену, — напомнил он.

— А я не о ней, — мягко сказала Зарайская, расправив верхний лист с зияющими незаполненными графами. — Я о тебе, — и в пальцах ее вдруг откуда-то взялся шнурок. Красный и тонкий, с замысловатым необычным узлом на конце. Будто с петлей. И заиграл, завился вокруг пальцев. — Ты ведь был очень влюблен, да? — и, не дожидаясь ответа, сама себе кивнула. — Ты был в восторге, обожал ее, носил на руках. Такой хороший, правильный, надежный мальчик, — уголок ее губ дернулся вверх, — пионер.

Сомкнулись-разомкнулись длинные тенистые ресницы.

— А она, — тихо и задумчиво говорила Зарайская, будто давно уже сама с собой, — любила твою в нее влюбленность.

Шнурок свился, охватил тонкие пальцы — распластался — закрутился в другую сторону.

— Ты ее так хотел? — спросила она, но вопрос этот был риторический. Только мягкая улыбка сенью скользнула по лицу. — Твой восторженный взгляд, восхищение. Это притягивает. Греет, — и передернула острыми плечами, будто замерзла в своем тонком джемпере. Безжалостно открывающем углы ее беззащитно худого тела. Ломкие ребра, подрагивающую падь солнечного сплетения, выступающие точки сосков, теплые, густо тенистые впадины подмышек.

— И что потом? — снова спросил он. Как тогда, когда спрашивал про Азамата: что потом? Сначала любовь, а потом?

— Потом родился ребенок, — просто сказала она.

— Через четыре года.

На лице Зарайской появилась неверная, будто надтреснутая, улыбка, скривившая ее тонкие, плотно сжатые губы:

— Женщины долго избавляются от своих иллюзий, — шнурок завился, закрутился вокруг ее пальцев, узелок зацепился и замешкался между средним и указательным. — Думаю, для нее это было болезненно. Но она нашла тебе замену. Уже все прошло.

34

Наташкина беременность оказалась полной неожиданностью. Хотя они заранее все решили, обсудили и договорились. И оба считали, что вот уже пора. И последние несколько месяцев готовились, даже оставили вторую комнату без обоев, в расчете на пополнение семейства: чтобы обустроить детскую как положено, чтобы все красиво, чтобы как на картинке.

Но когда жена — непонятно, радостная или растерянная, — влетела в квартиру, это получилось не вовремя.

Он лежал на диване, смотрел футбол, и ее взволнованное:

— Сашка, все! Я беременна, — скорее, испугало, чем обнадежило.

Александр попытался — честно, изо всех сил попытался — найти в себе какие-то другие ощущения, но не смог. Он запаниковал. И первой реакцией была даже смутная надежда: а вдруг ошиблась? Ну мало ли! Но увы, все было точно: жена уже сделала анализы — факт подтвердился.