Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 67

Теперь она сидела на диване и дрожащими руками расправляла на коленях мятый листок с незнакомо пугающим результатом «ХГЧ». Который был то ли чуть выше, то ли чуть ниже положенного, и она по этому поводу уже нервничала.

Александру Дебольскому стало не по себе. Он попытался было и дальше смотреть свой матч. Но в голове густым сливовым вареньем замешался сумбур мыслей, не дающий сосредоточиться. Он вдруг представил, сколько денег теперь понадобится (Наташка уже начала вслух подсчитывать: осмотры, УЗИ, анализы, ведение, консультация, специалисты). А ведь они еще не закончили ремонт, на шее и без того висели долги. И ипотека, и его новая «Киа», за которую тоже была не до конца выплачена рассрочка.

Александр со щемящим разочарованием подумал, что и отпуска в этом году, по-видимому, не будет. Очень получилось не вовремя — неожиданно.

— Го-о-ол! — с постановочным безумством одержимого закричал комментатор спортканала — голос поднялся в истерический фальцет, заметался по параболе, перешел в визгливого петуха. И Александр почувствовал досаду, будто у него-то самого радость этого гола украли. А ведь еще с полчаса назад он бы точно так же вопил, бесновался, ликовал, не вставая с дивана. И ни о чем не беспокоился. Выпил пива. Наташка бы приготовила ужин. Может, в кино бы сходили. Или посидели в новом баре — давно же собирались.

Но тут он с неожиданностью открытия понял, что спиртного жене теперь нельзя — и нельзя будет долго, — и ему почему-то стало обидно. Досадно. Еще он вспомнил, что пора бы поужинать (сам он никогда не разогревал, это была обязанность жены). А Наташка все еще расправляла на коленке листы анализов, беспокойно поджимала губы. Александр же терпеть не мог врачей, побаивался, не доверял. И уже заранее брезговал всей этой мутной, беспокойной канителью.

И, как заказано, первые месяцы Наташкиной беременности дались Александру мучительно нелегко. Намного тяжелее, чем жене. Она-то вся переключилась на свое положение. Казалось, других тем и событий в жизни уже не случалось и не предвиделось. Наташка то бегала противоестественно радостная, то впадала в необъяснимую истерику. То хохотала, то рыдала и запиралась в ванной. И при этом, не замолкая ни на минуту, говорила о своей беременности и только о ней, придирчиво выискивая у себя какие-то новые признаки и тут же спеша поделится открытием с мужем. А Александр все это терпел, злился и чувствовал себя обделенным и заброшенным.

Наташка — привычная Наташка — изменилась до неузнаваемости. Все в этой семье стало подчинено врачам и датам, процедурам и обследованиям.

Каждые два дня они ездили сдавать анализы. Заспанный, злой, небритый, он вез жену в консультацию, чтобы долго — час или полтора — прождать в машине, пока она сдаст кровь. А потом еще и поест, сидя в коридоре и достав из сумки булочку и йогурт, — ведь она же беременная, ей поесть обязательно надо.

Ему ничего было не надо, со смутным раздражением думал голодный Александр.

Первая волна паники схлынула где-то через неделю. С осознанием, что ребенок как-никак родится только через восемь месяцев. Не так скоро. А следовательно, можно еще закончить ремонт и даже отделать комнату. Ужаться и скопить на предстоящие траты. Особенно, если он начнет брать на разработку методички и сидеть с ними по ночам или, вспомнив фрилансерское прошлое, по выходным подработает на тренинге. К тому же все эти врачи и обследования уютно улеглись в общий «пакет услуг», оказалось, все не так страшно дорого, как мнилось поначалу. Но облегчения это не принесло.

Наташка всем была недовольна — истерическая веселость постепенно сменилась кучей страхов, мнительностью, озабоченностью и беспокойством. По утрам ее без конца тошнило, и Александр просыпался под звуки рвоты, отчего ему самому хотелось сблевать и бежать куда глаза глядят.

Ее все нервировало и выводило из себя. Если он не принимал вечером душ — значит, от него нестерпимо воняло. Если принимал — несло дезодорантом, от которого (от любого) Наташку мучительно тошнило. Умом он понимал, что жена в этом не виновата. Но каждый раз, когда слышал сигнальные звуки и заходил потом в ванную, по которой распространялось зловоние (ведь освежителями тоже пользоваться было нельзя), его охватывало нестерпимое саднящее раздражение.

И Наташка то ли чувствовала это, то ли надумывала. Но сутки напролет ныла и ныла о том, что он ее не любит, не жалеет, не помогает. Что он к ней охладел, что не хочет ребенка, что он ее бросит и завтра уйдет к другой. А она останется одна, с ребенком на руках.

А ему уже действительно хотелось выйти куда угодно, хоть в окно.

— Неужели нельзя этого не есть?! — звенящий, полный неизъяснимого страдания и негодования, голос отдался в стаканах и тарелках, и Наташка мученически сжала виски.

Он ел тушеное мясо, а ее опять тошнило. Тошнило и тошнило.

— Меня мутит, а ты опять это ешь! Ты что, нарочно?! Чтобы мне было плохо?!

Ее мутило от запаха мяса, курицы, супа и томатного сока. Шоколада, апельсинов, кофе. Шпината, колбасы, жимолости. Даже от запаха яиц в скорлупе. И поэтому он — из солидарности — должен был не есть вовсе.

Александр уже в последней стадии раздражения бросил вилку в тарелку. Та упала с громким стуком — слишком громким, вызывающе недовольным, упрекающим, — но он не смог сдержаться. С визгом отодвинул стул и ушел, так и не поев.

По ночам он мучился голодом и неудовлетворенностью (иногда запираясь в туалете). Наташку нельзя было трахать: никогда и нипочем. На любую его попытку звучало испуганное: «Ты что?! А вдруг что-то случится?»

И ничего не оставалось, кроме как смотреть порнуху, злиться и все больше раздражаться на жену за то, что она не приемлет такой простой и естественной вещи как минет.

Но это все еще можно было бы худо-бедно стерпеть, если бы Наташка — умная, рассудительная, начитанная, абсолютно нерелигиозная Наташка — не стала вдруг оглушающе мнительной. По-деревенски суеверной. Боявшейся любого косого взгляда.

Поселив его в мире нескончаемых страхов. Где было запрещено планировать, загадывать наперед, готовить заранее, покупать вещи для неродившегося еще ребенка. И, главное, где-то когда-то кому-то хоть слово говорить о ее беременности!

А вдруг кто сглазит?

На втором месяце в ходе бесконечных обследований в череде врачей и анализов у Наташки выявилась сердечная патология. Порок сердца, о котором до того никто не знал и не беспокоился. Но уж тут все встали на уши. И в середине первого триместра пошли разговоры о кесарево. Полились истерики, крики, слезы, стенания и заламывания рук.

Анализы ездили сдавать каждый день, кроме воскресенья. Выходили в шесть утра: а как же? — ведь нужно успеть занять очередь и не опоздать к восьми. Ведь ей нужно попасть в поток «с тромбоцитами», ведь опоздают — не возьмут! Хотя ничего подобного никто не говорил, и спокойно можно было приехать к восьми — пропустили бы без очереди.

Но Наташка страшно торопилась.

Заспанный, голодный и плохо выбритый, Александр застегнул рубашку — несвежую, потому что жена давно не стирала, ведь от порошка ее тоже тошнило, как и от кондиционера, и от мыла, — и рабочий пиджак.

О том, чтобы позавтракать, не было и речи.

— Ну что ты копаешься? — Наташка, взволнованная и нервная — как всегда перед очередной сдачей анализов, — со сведенными к переносице бровями, металась по коридору: — Мы опоздаем!

Хотя Александр уже давно стоял в дверях. Это она никак не могла собрать все свои анализы (которые там никому не были нужны). А потом еще десять минут возилась, собираясь. Бережно, будто боялась наклоняться, надевала туфли.

И все только для того, чтобы, уже выходя, воскликнуть:

— Ой, меня тошнит! — и метнуться к туалету.

То, что она с вечера ничего не ела, тошноты не отменяло.

Наташка залезла в машину бережно, как больная. Прижимая руку к несуществующему животу. И сразу же побледнела: