Тайна двухколесного экипажа (Роман) - Хьюм Фергус Райт - Страница 16

Он поставил портрет на место и, обведя взглядом комнату, заметил короткое светлое пальто на стене у двери и мягкую шляпу.

— Ага! — произнес сыщик, подходя. — Вот и то самое пальто, в котором вы убили несчастного. Интересно, что у вас в карманах.

И он по очереди их осмотрел. В одном обнаружились старая театральная программка и пара коричневых перчаток, но во втором мистер Горби сделал открытие — нашел не что иное, как недостающую перчатку. Да, это была она, грязная белая перчатка на правую руку с черными швами на тыльной стороне, и сыщик с довольной улыбкой осторожно положил ее обратно в карман.

«Утро прошло не зря, — подумал он. — Я выяснил, что он вернулся домой во время, согласующееся со всеми его передвижениями после часа ночи в четверг, и нашел недостающую перчатку, которая явно принадлежит Уайту. Если бы еще найти бутылочку из-под хлороформа, я был бы совсем доволен».

Но бутылку из-под хлороформа найти не удалось, хотя Горби и обыскал самым тщательным образом всю комнату. Наконец, услышав шаги миссис Сэмпсон, он оставил поиски и вернулся в гостиную.

«Наверное, выбросил ее, — подумал он, усаживаясь на прежнее место. — Но это не имеет значения. Пожалуй, на основании того, что уже найдено, можно выстроить цепочку доказательств, которых хватит, чтобы засадить его. К тому же, я полагаю, когда его арестуют, он сознается во всем. Похоже, его гнетет содеянное».

Дверь отворилась, и в комнату ворвалась разгневанная миссис Сэмпсон.

— Один из этих китайских торговцев, — пояснила она, — вздумал спорить со мной о моркови, как будто я не знаю, что такое морковь, и молол что-то про шиллинг на своем наречии — можно подумать, у них там не знают, что такое шиллинг! Но я на дух не переношу иностранцев с того случая, когда один француз, который учил меня своему языку, сделал ноги, прихватив с собой мамин серебряный заварник, который всегда стоял в буфете для гостей.

Мистер Горби прервал поток воспоминаний миссис Сэмпсон заявлением о том, что теперь, когда она сообщила все интересующие его сведения, он покинет ее.

— И я надеюсь, — сказала миссис Сэмпсон, отворяя ему дверь, — что буду иметь удовольствие видеть вас снова, если дела мистера Фицджеральда этого потребуют.

— О, мы еще увидимся, — с натужной веселостью заверил ее мистер Горби.

«И наша следующая встреча, возможно, понравится вам меньше, потому что вас вызовут как свидетеля», — добавил он мысленно.

— Правильно ли я вас понял, миссис Сэмпсон, — продолжил он, — мистер Фицджеральд обещал сегодня вернуться пораньше?

— Да, сэр, — ответила миссис Сэмпсон, — он будет пить чай со своей юной леди, мисс Фретлби, у которой денег столько, что она не знает, куда их девать; хотя, что ж, и у меня столько было бы, будь мой отец таким богатым.

— Не нужно рассказывать мистеру Фицджеральду, что я приходил, — сказал Горби, закрывая калитку. — Я, наверное, сам зайду сегодня поговорить с ним.

«Какой толстяк! — подумала миссис Сэмпсон, когда сыщик ушел. — Точно как мой покойный отец, который всю жизнь был тучным, потому как много ел и часто к стакану прикладывался; хотя я-то пошла в мать, а у нее в семье все худые были, чем и гордились».

Она закрыла дверь и пошла наверх убирать посуду. Горби тем временем мчался в полицейское управление за ордером на арест по обвинению в умышленном убийстве.

ГЛАВА 10

Именем королевы

День был изнуряющее жарким; это был один из тех безоблачных дней, когда солнце жжет сухие улицы, отбрасывая густые, черные тени, — настоящий австралийский декабрьский день, по ошибке заброшенный небесным распорядителем погоды в середину августа. Но после действительно холодной прошлой недели это радовало.

В это субботнее утро весь модный Мельбурн вышел «фланировать» на Коллинс-стрит. Для южного города Коллинс-стрит — то же самое, что Бонд-стрит или Роу для Лондона, или бульвары для Парижа.

Во время этого «фланирования» люди показывают новые наряды, раскланиваются с друзьями, отворачиваются от врагов и ведут светские беседы. Несомненно, все то же самое происходило на Аппиевой дороге, этой модной улице Древнего Рима, еще в те времена, когда Катулл нашептывал веселые глупости на ушко Лесбии, а Гораций принимал поздравления от друзей по поводу новой части своих гражданских стихотворений. История повторяется, и каждому городу всеми законами цивилизации предопределено иметь одну особенную улицу, на которой могут собираться поборники моды.

Коллинс-стрит, конечно, не так грандиозна, как упомянутые выше улицы, но люди, расхаживающие туда-сюда по брусчатке, одеты так же нарядно и так же приятны, как любители променадов в этих знаменитых городах. Как солнце заставляет распускаться яркие цветы, так и соблазнительное воздействие жаркой погоды вывело из домов женщин в платьях самых разнообразных цветов и оттенков, отчего длинная улица стала походить на одну сплошную беспокойную радугу.

Мягко катились кареты, их пассажиры улыбались и кивали, узнавая друзей на тротуарах. Адвокаты, на неделю покончив со своими юридическими увертками, расслабленно шли с черными портфелями в руках; тучные торговцы, позабыв о Флиндес-лейн[8]и прибывающих судах, вышагивали рядом с красивыми дочерьми; а представители светского общества прогуливались в обычных для этого сословия нарядах: шляпа с полями, стоячий воротничок и безукоризненно чистый костюм. В общем и целом улица являла собою картину приятную и оживленную, и порадовала бы сердце любого человека, если только он не удручен и не влюблен, потому что удрученные и влюбленные (несчастливо, конечно) имеют обыкновение воспринимать мир скептически.

Мадж Фретлби предавалась занятию, столь дорогому сердцу каждой женщины, — ходила по магазинам. Она побывала у Мобрэя, Роуэна и Хикса, рассматривала ленты и кружева, пока верный Брайан ждал ее снаружи, развлекаясь наблюдением за текущим по улице людским потоком.

Ему хождение по магазинам не нравилось так же, как большинству представителей его пола, и хотя он, как влюбленный, ощущал определенную потребность в самоотречении, ему было трудно прогнать приятные мысли о клубе, где он мог бы почитать и покурить, а возможно, и выпить чего-нибудь прохладительного.

Купив дюжину или даже больше совершенно ненужных вещей, Мадж вдруг вспомнила, что ее ждет Брайан, и поспешила к выходу.

— Я ведь не слишком долго, да, милый? — спросила она, легко коснувшись его руки.

— О нет, дорогая, — ответил Брайан и посмотрел на часы. — Каких-то полчаса… Сущие пустяки, когда речь идет о новом платье.

— А я думала, дольше. — Лицо Мадж просветлело. — Но ты наверняка все равно чувствуешь себя мучеником.

— Вовсе нет, — ответил Фицджеральд, помогая ей сесть в коляску. — Я прекрасно провел время.

— Глупости! — рассмеялась она, раскрывая зонтик от солнца, пока он садился рядом с ней. — Все считают, что должны так говорить из чувства долга. Боюсь, я и правда заставила тебя ждать… Хотя, — продолжила она, чисто по-женски понимая течение времени, — всего-то парочку минут.

— А остальные минуты? — спросил Брайан, с улыбкой глядя на ее очаровательное раскрасневшееся лицо под широкополой белой шляпой.

Мадж не обратила внимания на вопрос.

— Джеймс, — обратилась она к кучеру, — едем в клуб «Мельбурн». Там будет папа, — пояснила она Брайану, — мы его заберем и попьем чаю вместе.

— Но сейчас всего лишь час, — заметил Брайан, взглянув на часы ратуши. — Миссис Сэмпсон еще не готова.

— Ничего, нам не нужен пир горой, — ответила Мадж. — Чашка чая, какой-нибудь бутербродик — это не так уж трудно приготовить. Я не голодна, папа вообще днем мало ест, а ты…

— Ем много и в любое время, — со смехом закончил Брайан.

Мадж продолжала беззаботно щебетать, и Брайан слушал ее голос с удовольствием. Эти приятные разговоры прогоняли злого духа, преследовавшего его последние три недели. Но вдруг, когда они проезжали памятник Берку и Уиллсу, Мадж сделала замечание, которое заставило его вздрогнуть: