Карелия (СИ) - Гордон-Off Юлия - Страница 67

В каком-то помещении похожем на автомобильный бокс на грубо сколоченных стеллажах лежали подписанные и разложенные вещи. Среди них с удивлением увидела свои летние сапожки. Рядом стоял наш большой чемодан, немного вмятый с угла, мы с ним всегда к бабушке ездили… Из вещей оказалось мало что, я забрала альбом с фотографиями, свои сапоги, чем вызвала явное неудовольствие со стороны жены дворника, но мне было на это плевать, вещи мамы, папы и Васьки не тронула, кроме маминых праздничных туфель лодочек, которые уже не раз носила. На удивление нашла ещё и своё выпускное жёлтое платье, правда без пояска и надо будет его ещё посмотреть, нет ли на нём дырок. Других моих вещей не было, а из Верочкиных нашла пару маечек, трусики и старое платье, которое ещё в прошлом году стало ей мало и брать его не стала. Сосед посоветовал найти документы, особенно на Верочку, но никаких документов не было вообще. На этом я покинула это помещение, предварительно расписавшись в паре больших бухгалтерских книг, где вписала найденные вещи и расписалась. Мимоходом выяснилось, что все документы у участкового, а он сидит в отделении, а оно там же за аптекой. В машине пришлось переложить вещмешки в багажник и мы поехали сначала в милицию, а потом в больницу… В милиции нашего участкового не оказалось, но документы Верочки быстро нашли и выдали мне сверившись, что у нас одна фамилия и отчество. Ещё раз возвращаться в наш двор в ближайшее время я не хотела, то есть совсем! Слишком ещё всё свежо и болит. Ведь с того момента, как меня проводили в Кронштадт прошло меньше трёх месяцев, а словно годы, так всё изменилось и одновременно всё такое же, как было всегда и от этого мерзко на душе. Порадовалась, что оказывается можно написать письмо прямо на почту, и они могут переслать по присланному адресу письма или отослать, обратно указав тот адрес, который ты выслала…

Проезд к больнице расчищен и мы без труда проехали прямо к главному корпусу, где, как я знала на втором этаже находится хирургическое отделение. Я как-то с папой ходила навещать сюда парня из его бригады, который попал сюда, не помню уж, чего там с ним было. Чего папа потащил меня тогда с собой, не знаю, но мне было жутко любопытно. Я поднялась по лестнице, вроде прямо с неё вход в операционную, но мне нужно на отделение, где моя Верочка. Самым страшным было то, что я совершенно не знала, что с ней, ведь на хирургию просто так не попадают, тут хирурги, они оперируют, попросту режут. Б-р-р-р! Мурашки по телу…

Сначала увидев меня с шинелью в руках и в уличной обуви, замотанная и усталая, молодая и шумная медсестра напустилась на меня, но, услышав, мою фамилию резко сменила отношение и повела меня к палате. Да! Отделение и больница очень сильно изменились. Если раньше везде сиял чистый кафель, болдьшой длинный гулкий коридор с огромными почти витражными окнами на южную сторону просто купался в солнечном свете, везде чистота и какая-то степенность. То сейчас почти весь коридор заставили кровати с ранеными и больными, потому, что среди больных уже увидела зелень гимнастёрок и бриджи галифе. Прямо в коридоре стояли несколько буржуек с выведенными прямо в окна с частью разбитыми стеклами, местами заделанными фанерой. Но меня подвели к высокой двери палаты, а внутри я только при втором оглядывании кроватей углядела на одной какой-то свёрнутый на одеяле комок, в котором только по цвету волос сначала заподозрила, а потом и узнала свою сестрёнку. Я подбежала к ней, подняла её, но на меня смотрели совершенно безжизненные самые красивые на свете такие родные мамины глаза, только в них страшно до озноба не было жизни, это был остановившийся стеклянный взгляд куклы. Я не выдержала, обхватила родное тельце, прижала к себе и тихо заплакала…

Не знаю, что я планировала, когда ехала сюда, интересно даже, как Смирнов себе представлял, что я приеду, посмотрю и поговорю с единственной из моих родственников, после гибели мамы и брата, и спокойно поеду на аэродром?! Сейчас я прижимала к себе родное и дорогое существо, мою родную сестру, кусочек, подаренный мне нашими родителями, и отпускать её из своих рук я не собиралась. И вину с себя за то, что пока ещё была такая возможность, не отправила их в безопасность, никто с меня теперь не снимет. Я должна была, я была просто обязана кричать, ругаться, лечь костьми, но отправить их в деревню! У меня было целых десять дней отпуска, и я их так бездарно потратила, формально подёргалась и не хотела конфликтовать, повела себя не как взрослая, какой по факту уже стала, а как маленькая девочка, которая уповает на ум и опыт взрослых и не перечит. И вот теперь я имею последствия той своей нерешительности и мягкой квёлости! За всё и всегда будет спрос! И с меня уже спросили и я прямо сейчас должна дать свой ответ! И я уже всё решила! А поэтому свою Верочку не отдам! И лети оно всё в тартарары!..

Я обнимала свою сестрёнку, меня сотрясали рыдания, я шептала ей какие-то глупости, гладила её по волосам и не могла заставить себя остановиться, когда она вдруг громко прошептала:

— Мета! Я знала, ты придёшь!..

— Да! Моя хорошая! Ты как себя чувствуешь? Верочка!

Я отстранилась и, держа её за плечи, заглядывала в распахнутые глаза, в которых появилась жизнь. Она как-то неловко пожала плечиками…

— Ты не уйдёшь? — И по её щекам покатились слезинки, что у меня сердце сжало и я стала покрывать её щёки поцелуями, словно пытаясь исправить то, из-за чего у неё текут слёзы… Наверно ещё с полчаса мы обе просто впитывали друг друга, наслаждались и грелись родственным теплом, но, нужно было что-то делать, что-то решать, раз уж я пообещала сестре, что не уйду, значит мы обе сейчас уйдём отсюда, вместе…

И тут я узнала страшную новость, ведь увидев сестрёнку у меня как-то совсем вылетел из головы вопрос, а из-за чего собственно она на хирургическое отделение попала. У моей Верочки осколком от этой же бомбы или другой, что взорвалась посреди нашей улицы, оторвало правую руку почти по локоть. И сейчас вместо правой руки у неё был полупустой рукав её больничной пижамки. Верочка похудела и осунулась и от этого наверно, глазищи на лице стали ещё больше. И моя любимая вечно смеющаяся хохотушка сестра, не унывающая, кажется, физически не способная грустить даже десять секунд подряд, теперь не улыбалась, а за всё время сказала только две короткие фразы…

Я словно в залог и гарантией, что не уйду без неё оставила сестре свою шинель и пошла, решать вопросы. Сразу за дверями меня ждала встретившая меня медсестра. Вот она и дала развёрнутую консультацию к кому идти и что делать. Конечно, первым движением медиков было нежелание отдавать мне сестру, но я не уходила и додавливала своими аргументами, что мы родные, я уже взрослая, и смогу о ней позаботиться, а оформлять опеку над ребёнком, у которого есть живой отец, это нонсенс.

С другой стороны повода держать Верочку на отделении у них уже нет, культя зажила, а душевные травмы лечат не хирурги. Но когда они уже договорились на прошлой неделе отправить её в детский дом где-то в глубине страны, им позвонили и очень настойчиво попросили не отправлять пока ребёнка…

Когда, наконец, все бюрократические препоны я преодолела, на улице уже снова была ночь, нет по часам ещё вечер, но темень непроглядная, это так непривычно для всегда залитого огнями Большого проспекта, а тут ведь сейчас светомаскировка. Я сбегала к машине и вместе с сестрой хозяйкой мы кое-как сумели одеть Верочку. И, наконец, залезли на заднее сиденье нашей остывшей эМки. По пути на аэродром, я осознавала, что наша эпопея ещё не закончилась, ведь требование на самолёт у меня только на меня. Но я не оставлю Верочку, а значит поедем на поезде, на машине, пешком пойдём…

На практически совершенно тёмном аэродроме около озера Долгого, до которого добирались ужасно долго и нас несколько раз останавливали на контрольных пунктах, Мышаков уже ругался сквозь зубы, что можем опоздать и тогда товарищ майор нам всем "кровавый сыктым" сделает. Не знаю, что это за такое "кровавый сыктым", но звучало страшно и зловеще. С другой стороны, я уже потом поняла, что может благодаря этой накачке, я и повела себя на аэродроме напористо и не отступила.