Карелия (СИ) - Гордон-Off Юлия - Страница 68

Лётчиков я нашла в каком-то прокуренном помещении, до вылета осталось меньше получаса, и я стала просить взять меня вместе с сестрой. Я просила, умоляла, уговаривала, объясняла, что мне обязательно нужно на комиссию в госпиталь ВВС и меня уже встречают в Москве… Что я тоже, если пройду комиссию стану лётчицей и когда-нибудь тоже их отвезу, куда им будет нужно… Что мы вместе с сестрой маленькие и вдвоём весим меньше взрослого человека… От меня отмахивались как то назойливой мухи, но я не сдавалась и начинала по новой… Не знаю, зачем и в какой момент я расстегнула свою шинель, жарко мне точно не было, скорее першило в горле от разговоров и табачного дыма, но в какой-то момент командир экипажа лет сорока капитан вдруг уставился мне на грудь и спросил:

— Давно дали? — Я сначала даже не поняла о чём вопрос, потом проследила его взгляд и увидела свою медаль.

— Месяца нет, как раз после восемнадцатилетия…

— Лётчиком будешь?

— Если комиссию медицинскую пройду…

— Не завидую я этой комиссии… Ладно! Чего уж там, веди свою сестру…

А потом мы летели сквозь чёрную ночь наверно часа четыре или пять. Самолёт временами проваливался в воздушные ямы, это мне Сосед объяснил, тогда Верочка сжималась и сильнее льнула ко мне. В самолёте стоял жуткий холод, спина сквозь шинель и тельняшку замёрзла, а я обнимала и старалась согреть Верочку, с которой мы сидели в хвосте на каких-то мешках с чем-то мягким и бесформенным. Верочку иногда начинала бить сильная дрожь, не знаю, от страха или холода, но я прижимала её сильнее и дрожь унималась. Мы обе молчали, не потому, что в шуме двигателей сотрясавших весь салон пришлось бы кричать. А потому, что нам были не нужны сейчас слова, намного важнее любых слов было то, что мы уже тем, что рядом доказали и показали самим себе, что мы родные, и очень дорожим этим, что мы просто обязаны это сберечь и пронести через всю нашу жизнь. И мы это сбережём!.. Ведь именно в том, что протянулось незримо между нами и находится память о нашей любимой мамочке, о нашем братике. Наверно я была счастлива, что я сумела забрать сестру с собой, не оставила её, не предала, не бросила. И мы вместе и нам ничего не страшно!..

Глава 36. 24-е декабря. В Москве

Не знаю, как называется аэродром, куда мы прилетели. Но едва мы по шаткой металлической лесенке ступили на лётное поле, как у моего уха перекрикивая звук работающих авиационных моторов, кто-то вопросительно прокричал:

— Луговая Комета Кондратьевна, как я понимаю?

— Луговых! А не Луговая…

— Да! Точно! Извините! Перепутал. Младший политрук Гнеман. Пройдёмте в машину…

— Я не одна!

— А про сопровождающих мне не говорили…

— Это не сопровождающие, это моя сестра… Младшая…

— Ладно! На месте разберёмся, пошли!

Мы залезли в теплое нутро прогретой машины и меня сразу стало клонить в сон, Верочка уже заснула у меня на руках, нас куда-то везли, и я не пыталась вникать… В Москве я была только на вокзале проездом, так и чего дёргаться. Политрук с разговорами не лез, водитель тоже молча крутил баранку…

Долго ли, коротко ль, но мы доехали. Мы вышли у тёмной громады затемнённого дома, и политрук повёл нас к парадной, потом чуть поскрипывающий лифт и вот мы у двери. Сонная Верочка трёт ладошкой глаза, а нам открывает дверь невысокая немного плотная, но не толстая, а как говорят, сбитая женщина лет пятидесяти с открытым лицом. Это и оказалась Ираида Максимилиановна, жена комиссара Смирнова…

— Ой! Девочки! Проходите! Проходите! Мишенька! Спасибо, что привёз! Ты иди…

— Хорошо! Ираида Максимилиановна, я только чемодан ещё из машины принесу. — Бойко отрапортовал он внося мои вещмешки.

Дальше нас завертел какой-то вихрь, которому замёрзшие и усталые мы не могли сопротивляться, да и не пытались, а в себя я пришла, когда поняла, что нас обеих уже намыли в большой горячей ванне и сейчас Верочку завёрнутую в пушистое махровое полотенце унесли и мне нужно сполоснуться напоследок и тоже вылезать и вытираться. Но как же не хотелось покидать теплую мягкую воду и приходилось бороться с предательски слипающимися глазами. Собрала волю в кулак и встала. Невольно встретилась со своим взглядом в запотевшем поверху зеркале. Да, из-за стекла на меня смотрела совсем не та наивная маленькая девочка, которую я привыкла видеть раньше. Скулы заострились, глаза словно стали немного больше даже не смотря на появившийся небольшой прищур, и стал некрасивым рот. Раньше линия, по которой смыкались мои довольно пухленькие губы была прихотливо изогнута, как рисуют старинные луки с чуть приподнятыми вверх краешками. Теперь линия стала почти прямой, из-за чего рот теперь выглядел сжатым в какую-то гримасу, не то презрительную, не то злую, а уголки чуть опустились вниз. Не осталось следа и от моих довольно кругленьких щёк, нет, они у меня не торчали, но заметно круглились делая лицо по детски умильным и округлым, теперь же щёки даже чуть ввалились и от этого носик стал выглядеть немного больше, но не большим. На левой скуле остался тоненький вертикальный шрамик, в память об ободравшем лицо заледенелом мхе. И это ещё замечательно, что шрамик только один, лицо то я тогда ободрала изрядно. Не удержалась, осмотрела себя всю. Рёбра ещё торчат, но ноги уже почти вернули былую форму, хотя и не округлились, вон мышцы все, как в картинке из учебника анатомии. Грудь округлилась и поднялась, а живот втянутый и плечи стали прямее и более угловатые, вон как сильно ключицы торчат…

Но долго вертеться у запотевшего зеркала не хорошо, по отношению к Верочке и Ираиде Максимилиановне, замотала оставленным для этого полотенцем себе голову, я видела, как это сделали Верочке, надела банный халат, после того, как быстро промокнулась полотенцем и поспешила на звуки голоса хозяйки. В комнате завёрнутая в полотенце сидела насупленная Верочка, а хозяйка ловко расчёсывала её когда-то шикарные мамины волосы, сейчас отрезанные до середины шеи, какой-то щёткой… Когда Верочка увидела меня у неё в глазах появилось тепло, и я поняла, что она не злится, а просто смертельно устала и хочет спать. Я перехватила щётку, сказала, что сама сестру дочешу, а мы бы хотели выпить чего-нибудь и лечь спать… Тёплое кипячённое восхитительно вкусное с попадающимися кусочками упругой пенки молоко, с куском ароматного свежего хлеба намазанного маслом, Верочка до конца допить не смогла, и так и заснула чуть, не выронив кружку на постель. Я успела подхватить кружку и уложила её спать. Сама в последних рывках борьбы со сном проглотила недоеденное и запила остатками молока и не помню, как добралась до постели…

Утро началось с моего громкого чиха, во сне я лежала на бережку Белого озера, есть там одно местечко, где дно у берега не илистое, а из мелкой гальки с песком, но сам берег — заросшая густая луговина. Я лежу в высокой некошеной траве, в северном чуть сизоватом небе неспешно плывут громады летних кучевых облаков. А какой-то нахальный жучок подкрался и залез мне прямо в нос и щекочет в ноздре своими лапками и усиками, что щекотка отдаётся где-то в затылке, вот я и чихнула от всего сердца… Жучок в реальности отсутствовал, а испуганная громким звуком не желающая просыпаться Верочка сквозь сон только сильнее обхватила меня своей ручкой и упёршимся в мою левую грудь обрубком словно исполосованным на конце багровыми червяками свежих рубцов, что от неожиданности и омерзения меня всю словно встряхнуло. Омерзение не к моей любимой сестрёнке, а злое, какое-то нутряное с ненавистью за то, что не прощают никогда к тем, из-за кого у маленькой девочки вместо ручки вот это уродство. Я обняла и поцеловала любимую лохматую макушку, и поняла, что если в детстве я возилась с новорожденной лялькой и просто игралась в маму и дочку, то теперь без всякой игры я стала для неё скорее мамой, чем сестрой. И я это вынесу, справлюсь, и моя красавица сестрёнка вырастет и будет самой счастливой назло всем, всему миру, проклятым фашистам!

Я любовалась на её чуть осунувшееся, но всё равно такое привычное, расслабленное спящее детское лицо, как под прикрытыми пушистыми ресничками подрагивают глаза, а нахальный жучок из моего сна, скорее всего, был прядкой её чистых вспушившихся волос. И столько нежности разлилось внутри меня, словно горячие волны прокатывающие от головы вниз и отражённые в самом низу живота плещущие наверх разливаясь в груди и дальше бегущие с кровью везде… Это было так приятно и сладко чувствовать рядом родное тельце, раздвигать носом непослушные локоны и целовать розовое нежное ушко, и чувствовать её спокойное тёплое дыхание на своей шее…