Ангел-мститель (СИ) - Буря Ирина - Страница 108

Она тоскливо выслушала его тираду и, чтобы избавиться от продолжения обычных заунывных наставлений, пошла звонить матери.

— Мам, привет, как там дела? — начала она без особого вступления. — Как детвора?

— Да вот проснулись уже, умываются, — голос матери звучал как-то напряженно, — сейчас завтракать будем.

— Они тебя, что, уже совсем замучили? — догадалась та, которую позже назвали Мариной.

— Да не так, чтобы очень, — уклончиво ответила мать, — но после завтрака мы, наверно, пойдем куда-нибудь, погуляем, а то они мне дом разнесут.

— Мам, ты знаешь… — Та, которую позже назвали Мариной, вдруг поняла, что если она произнесет сейчас то, что собирается, назад дороги уже не будет. Сделав глубокий вдох, она продолжила: — Я сегодня… никуда все-таки не пойду. Только отвезу деньги, которые мне поручили собрать, и к шести у тебя буду.

— Правда? — Голос матери заметно повеселел. — Это ты, дочка, хорошо решила. А то я все места себе не найду — все хожу вот и думаю, каким боком тебе эта блажь может вылезти.

— Вот и не думай больше, — устало сказала та, которую позже назвали Мариной. — Все у меня будет тихо, мирно и спокойно — как всегда.

— А ты не расстраивайся, — тут же уловила мать ее настроение. — Ты ведь на самом деле хочешь тех увидеть, с кем училась — а они все изменились, так же, как и ты. Из такой встречи одно разочарование может выйти.

— Хорошо, мама, я поняла. — Той, которую позже назвали Мариной, не хотелось сейчас слышать ни рассуждения о приоритетах, ни похвалы своему здравомыслию, ни мрачные прогнозы в отношении того, что все равно уже не произойдет. — Детям передай, пожалуйста, что я раньше приеду, ладно? — попросила она напоследок и положила трубку.

Пора было приниматься за уборку. Руки сами собой взялись за привычное дело, а из головы у нее никак не шли последние слова матери.

А ведь, действительно, чего она так ждала от этой встречи? Сначала ей казалось, что интересно было бы посмотреть, что из кого вышло. Она внимательно прислушалась к себе и покачала головой. У нее мелькнула мысль, что за эти десять лет многие из них вполне могли растолстеть, полысеть — одним словом, превратиться в эдаких важных дядек и теток. От представшей перед ее мысленным взором картины ее даже смех разобрал. Слушать, кто чего в жизни добился, ей тоже не очень хотелось. Нет-нет, ей и самой было, чем похвастаться, но — положа руку на сердце — как-то неудобно было. Все изменения к лучшему в ее жизни были делом рук ее мужа, а вот сама она… Ни в науке ничего не достигла, ни по общественной линии ничем не выделилась; ничего не создала, ничего в мире повидать не сумела… Двое детей, конечно…. так ведь у всех наверняка уже дети есть.

Она вдруг поняла, что на самом деле ей действительно хочется вернуться в прошлое — вновь ощутить ту атмосферу равенства, взаимовыручки и безоговорочной уверенности в собственном всесилии и непобедимости, с которой она — впервые в жизни — столкнулась, попав в институт.

До тех пор ее всегда учили, поучали и советовали. Как мать, так и учителя. Ей рассказывали, как нужно поступать в любой ситуации в жизни, объясняли, к чему приводит излишняя самоуверенность, и раз за разом повторяли, что человек для того и приобретает жизненный опыт, чтобы передавать его следующим поколениям. Она слушала и изо всех сил старалась следовать полученным советам. С одногодками она мало общалась — те все время против чего-нибудь бунтовали, что казалось ей верхом неблагодарности и самонадеянности.

До тех пор она всегда была стороной внимающей и ведомой.

В институте же ее, словно подкидыша безродного, подобрали в большую, шумную и немного сумасшедшую семью. В которой каждый жил по-своему, и никого это не волновало — лишь бы другим не мешал. В которой опытом делились на равных, прекрасно осознавая, что оказанная кому-то сегодня помощь завтра вернется к тебе от третьего человека — и потому не стеснялись эту помощь просить.

И вдруг оказалось, что и ей есть, чем с другими поделиться. В жизненных вопросах ее одногруппники, живущие совершенно самостоятельно вдали от семьи, были намного опытнее, но в учебе мало кто из них мог с ней тягаться. К концу того первого колхоза она прониклась особой симпатией к трем Ша — Саше, Даше и Наташе — и после него весь семестр с удовольствием объясняла им, как делать расчетки и составлять из первоисточников рефераты. Правда, когда перед первой сессией они попросили у нее конспекты, чтобы переписать их, она слегка оторопела. Со школы в голове у нее засела мысль, что каждый учится для себя. Но просьба прозвучала так непосредственно, словно речь шла о ложке соли для супа, что ей и в голову не пришло отказаться.

После успешно сданной сессии девчонки провозгласили ее непревзойденным мастером создания идеальных шпаргалок и тут же заключили с ней бартерное соглашение: она на всех лекциях пишет — под копирку — два конспекта, они выстаивают за нее очереди в библиотеку и студенческую поликлинику. За пять лет это соглашение разрослось в сложную, густо-разветвленную сеть взаимных услуг с большей частью ее группы. И за все это время она ни разу не почувствовала себя в нем ни благосклонно одаривающей, ни унизительно выпрашивающей стороной. Любая просьба не сопровождалась — предварялась предложением помощи. И она ощущала себя равной среди равных, каждый из которых знает нужды другого и не скрывает своих.

Кстати, в том списке номеров телефонов, который продиктовала ей Лиля, не оказалось ни одной Ша — а ведь до нее как-то дошли слухи, что все они, отработав положенные по распределению три года, так или иначе оказались в ее родном городе. Странно. Не было, впрочем, в том списке и тех, от кого и дошли до нее эти слухи — несколько бывших одногруппников связывались с ней пару раз после окончания института. Она нахмурилась. И парней в том списке было всего двое — как раз тех, кто в институте почти не обращали на нее внимания.

Романов у нее в институте не было, но это отнюдь не значило, что к ней никто не проявлял интереса. Компания у них была молодая, и страсти — без постоянного родительского надзора — кипели вовсю. То и дело между кем-то из ее друзей взвивалась под облака мощным гейзером невероятная любовь, и жертвы ее забывали обо всем на свете, не видя и не слыша никого и ничего вокруг себя. На некоторое время. Затем на смену восторгу и поклонению приходили ревность, подозрения и обиды, и пара расставалась, демонстрируя нарочитую вежливость по отношению друг к другу на парах и в компании. Серьезных, долгосрочных отношений никто из них, казалось, не искал — просто, вырвавшись на свободу, они пытались взять от жизни все и сразу.

Помня постоянные наставления матери, та, которую позже назвали Мариной, смотрела на них со снисходительным удивлением. У нее самой еще ни разу не замерло сердце при взгляде на того или иного парня, и она никак не могла взять в толк, почему, влюбившись, они все словно выпадают из жизни, наплевав на важность учебы как подготовки к будущей трудовой деятельности. Глядя, как они вползают на пары с отрешенными, осунувшимися то от счастливой, то от мрачной бессонницы лицами, она только головой качала и не испытывала ни малейшей зависти — только сочувствие и облегчение, что ее эта чаша миновала.

После каждого празднования в общежитии кто-нибудь из ребят — из соображений безопасности — обязательно провожал ее домой. Она не придавала этому ни малейшего значения, даже если провожатым несколько раз подряд оказывался один и тот же из ее друзей, чуя неладное лишь тогда, когда на следующий день девчонки вдруг начинали многозначительно перемигиваться и оставлять ее в одиночестве при приближении настойчивого кавалера. Всякий раз при этом она приветливо здоровалась с парнем и тут же сбегала под прикрытие насмешливой девчоночьей стайки, настойчиво прося их не выдумывать того, чего и в помине нет.

Дважды во время таких провожаний дело дошло до объяснений в любви. Корявых и неловких — собственно, речь шла даже не о высоких чувствах, а просто о предложении встречаться; и оба раза застали ее врасплох. От неожиданности она мямлила что-то о том, что парень ей очень нравится, но только как друг, и вообще — у нее и времени-то свободного почти нет: учиться нужно, да и по дому тоже… Ей было так неловко, что она даже в лицо собеседнику посмотреть при этом не решалась — все больше к своим ногам обращалась.