Математика любви - Дарвин Эмма - Страница 78

«Уникорн» должен был отчалить с вечерним приливом. Я заранее заказал ужин в гостинице «Король Георг», распорядился доставить на борт багаж и с удовольствием отправился на прогулку по набережной, чтобы размять ноги.

Стоял чудесный погожий день. Иногда из-за облаков проглядывало солнышко, и многие жители решили последовать моему примеру и прогуляться. Это было очень кстати. Поскольку всю дорогу я с тревогой размышлял о том, что ждало меня впереди, то сейчас обрадовался представившейся возможности отвлечься от своих мыслей. На набережной преобладала военно-морская и просто флотская форма одежды: на каждом шагу глаза слепил блеск золотых эполет и шевронов на рукавах, но можно было наткнуться и на морского бродягу, одетого скорее в живописные лохмотья, чем пристойный костюм. Дамы с немытыми конскими хвостами причесок и дамы в шляпках одинаково пылко обсуждали баллады, распеваемые бродячим музыкантом. Старший плотник и оружейник остановились посреди дороги и мелом рисовали эскизы орудийных лафетов прямо на парапете. Новоиспеченный гардемарин, ростом не достававший мне до плеча, с гордым видом выгуливал свою новенькую парадную форму, и можно было не сомневаться, что снежно-белая парусина его наряда и тщательно выскобленный подбородок служили предметом гордости его маменьки. Мне встретилась парочка контр-адмиральских жен с обветренными лицами. Их кантонские шали трепал шаловливый ветер с моря, а походка свидетельствовала о привычке ходить, широко расставив ноги, по палубе корабля, качающегося на волнах Атлантического океана. Попались мне на глаза и две швеи, которые стояли у парапета, обратив покрасневшие глаза к небу. Мимо них с поспешными извинениями протиснулся носильщик, на голове у которого опасно кренилась корзина с только что выловленными морскими угрями.

Я дошел почти до конца набережной, где возвышался бастион, взиравший дулами своих орудий на фарватер, который охраняли островки и бухточки. На самом краю парапета сидела и болтала ногами над прибоем, как мальчишка, отправившийся ловить рыбу, с альбомом и карандашом в руке не кто иной, как мисс Дурвард.

Подобное неожиданное появление только усилило восторг, который я испытал, увидев ее. Она же, напротив, судя по тому, как спокойно повернулась ко мне и улыбнулась, ничуть не была удивлена. Она спрыгнула на землю и подошла ко мне.

– Какой счастливый случай привел вас сюда? – воскликнул я, пожимая ее руку.

Казалось, она колеблется.

– Собственно, это был не совсем случай, – наконец ответила она. – Я не собиралась встречаться с вами, пока… пока мы не окажемся на борту. Я ведь тоже купила билет до Сан-Себастьяна.

– Что?

– Я направляюсь в Сан-Себастьян.

От радости и волнения я не мог найти нужных слов и в изрядном смятении смог лишь пробормотать:

– Но зачем?

– Я подумала, что смогу помочь.

– Но как же ваша сестра? А матушка?

– Они думают, что я уехала погостить к старой подруге, которая живет неподалеку от Уилтона. Я рассталась с Хетти и Джорджем в Вулверхэмптоне. Я сказала им, что напишу, когда определюсь со своими планами. Не то чтобы я очень беспокоилась о правилах приличия, но их это волнует. Я стараюсь не расстраивать их лишний раз, особенно когда этого можно избежать, пусть даже придется сказать неправду.

– Но… это не вопрос соблюдения приличий. Это… это просто невозможно!

Она не ответила, а просто взяла меня под руку, так что я вынужден был сопровождать ее на прогулке по набережной. Немного погодя она сказала:

– Вы не можете помешать мне подняться на борт.

– Полагаю, что вы правы. Разве что применю грубую силу. Если бы обстоятельства сложились по-иному – если бы с вами были миссис Барклай или миссис Дурвард, – ваше общество доставило бы мне несказанное удовольствие. И если бы целью моего путешествия было нечто иное, а не… Но вы одна, а я даже не вполне представляю, в каком неловком, постыдном или отчаянном положении могу оказаться.

– В вашей любви к Каталине не было ничего неловкого или постыдного, и то, что она принесла свои плоды, не может считаться ничем иным, кроме как совершенно естественным и нормальным положением.

Я вынужден был умолкнуть. Не только потому, что в ее словах заключалась непреложная истина, но и из-за того, что сказаны они были дружеским тоном.

– Майор, я думаю, что смогу помочь вам. Ваше… ваше уважение к прошлому и к своим обязательствам перед ним достойно восхищения. В качестве друга я помогу вам сделать то, что вы полагаете правильным. Вы сами сказали, что вам понадобится посредник. Так почему же не я? Вы даже можете, впервые в моей жизни, заставить меня порадоваться тому, что я не мужчина.

– Но…

– То, что подумают другие, касается только меня, – с улыбкой заявила она. – Я сомневаюсь, что кому-нибудь вообще будет до этого дело. В конце концов, кто будет знать об этом в Англии?

– Вы можете считать меня эгоистом, конечно…

– Стивен, никогда не смейте так говорить! – внезапно возмутилась она и крепко сжала мою руку, что получилось несколько неловко с учетом того, что она держала альбом.

– Но ведь в данном случае это определение вполне мне подходит, – возразил я, – поскольку у меня нет никакого желания фигурировать в качестве виновника вашего бесчестья. Мисс Дурвард, пожалуйста, не просите меня об этом, поскольку то, что нам обоим известно об обстоятельствах нашего совместного путешествия, не окажет ровным счетом никакого влияния на то, что подумают другие.

Она вздохнула, отпустила мою руку и очень серьезно взглянула мне в лицо. Спустя несколько мгновений она сказала:

– Но ведь до прибытия в Сан-Тельмо вам вовсе необязательно показывать, что вы со мной знакомы. И там тоже, кстати говоря, если вы решите, что моя помощь вам не требуется. Я вполне могу заказать обратный билет сама. – Она рассмеялась. – Если случится так, что мы столкнемся во время прогулки по палубе, вы можете приподнять шляпу и одарить меня самым выразительным взглядом, который только позволит ваше хорошее воспитание. А я в ответ едва-едва наклоню голову, чтобы пресечь ваши поползновения на близкое знакомство!

Я не мог не улыбнуться, представив себе подобную картину.

– Боюсь, в это время года погода не располагает к прогулкам по палубе. Хотя плавание по Бискайскому заливу трудно назвать приятным в любое время года. – Но тут я опомнился. – Вы должны понять, что я не могу позволить вам поехать со мной. Ради нас обоих. Приношу свои извинения, если вы сочтете мое поведение невежливым, но я так решил.

– Вежливость здесь ни при чем, – произнесла она с видом величайшего терпения. – Вы не можете помешать мне взойти на борт «Уникорна» и не сделаете этого. Если вы не хотите игнорировать меня, почему бы нам не сделать вид, что мы брат и сестра? Сводные брат и сестра, если хотите, поскольку фамилии у нас разные.

– Если вы настаиваете, – сдался я, поскольку не мог отрицать очевидного. Не мог я обманывать себя и в том, что ее присутствие будет весьма желательно в моих сношениях с монастырем и что ее общество сделает путешествие в Испанию и обратно намного менее скучным. – Но я непременно…

– Если наш уговор о том, что мы с вами будем изображать сводных брата и сестру, поможет вам избежать угрызений совести в отношении моей репутации, то более не о чем беспокоиться. – Она остановилась. Я обернулся к ней, но вновь она заговорила лишь спустя несколько мгновений, – Тем не менее вы должны мне честно сказать – сейчас и совершенно определенно, – если, предполагая, с чем вам придется столкнуться, не хотите брать меня с собой. Скажите, что мое присутствие станет для вас обузой и помехой, а вовсе не подспорьем, скажите об этом так невежливо, как только сочтете нужным, и со следующим же почтовым дилижансом я отправлюсь в Манчестер.

Я взглянул на нее. Глаза наши были почти на одном уровне, и ее сверкали синевой на худощавом лице, а губы были красными, как кораллы, и плотно сжаты.

Она отвернулась. Внимание ее привлек клипер, выходивший по фарватеру в открытое море. На ветру трепетали флаги и вымпелы, матросы карабкались по вантам на мачты, а на палубе виднелись бочки и ящики, увязанные с тщательностью, которая свидетельствовала о том, что кораблю предстоит долгий вояж: наверное, вокруг мыса Горн или на Ямайку через Азорские острова. Я вспомнил, с каким рвением она исследовала вместе со мной Брюссель, в какое нетерпение повергали ее ограничения, наложенные нездоровьем сестры, и решил, что отчасти ее решение поехать со мной в Испанию может объясняться простым желанием посмотреть мир. И это присущее ей стремление и страстное желание заглянуть за горизонт тронуло мое сердце.