Испытание выживанием (СИ) - Сафина Айя "AyaS" - Страница 31

На Желяве воду берегли как воздух. Там и воздух берегли как воздух. Вообще на Желяве берегли все. Этой бережливости дико не хватало нашим предкам, высосавшим все соки из планеты настолько, что они растопили ледники. Вот такая разница между двумя соседствующими поколениями: одни жируют, другие голодают. Когда я была простым солдатом, то воду видела лишь в общем душе, куда забиваются сразу три десятка солдат и у них есть всего пять минут, чтобы помыться. Звучит жестоко, но мы с Бридж и Калебом умудрялись еще побриться одной бритвой на троих.

Я пробежалась вокруг двора, обтерлась ледяным снегом и забежала обратно в помещение. Глаза упали на табличку на двери «Зал тишины». Удивительно, что в прежние времена люди специально создавали подобные места, чтобы избавиться от шума. Сейчас куда ни выйди, тебя только и ждет мертвая тишина. Ну, лоси еще. Но они малоговорливые собеседники.

Я вошла внутрь. Просторный зал со стеклянными стенами был уставлен диванами и подвесными креслами, лежали глянцевые журналы сорокалетней давности. Ребята, наверное, выучили их наизусть. Уважая волю ребят, их я тоже не стала трогать. Немного оглядевшись, я присмотрела себе гнездо, укуталась в плед и устроилась посреди кучи подушек в огромном подвесном шарообразном кресле. Черт, здесь даже кресло доставляет удовольствие. Эти людишки знали, как кайфовать. Меня сморило тотчас же. Мышцы наполнились слабостью до дрожи, а закипевшие от сауны мозги клонило в дрем. Я смотрела сквозь стеклянные стены на внутренний дворик, посреди которого была установлена причудливая композиция из ели с кустами самшита, предназначенная для притягивания глаз. Легкий снежок опадал на ветви дерева и кустов, создавая имитацию воздушной ваты. Весь мир вдруг показался таким простым и элементарным, будто его тяжесть я выдумала себе сама. Видимо, так и начинается медитация в этом зале, где царит тишина.

«Вспомни прошлое, где ты была счастлива», — пронеслись в голове слова Томаса.

Травяная баня, шарообразное кресло, заснеженный пейзаж и тишина унесли меня в давно забытые воспоминания.

Мне пятнадцать. Ему шестнадцать. Он рассказал мне глупую шутку про маму-кенгуру, у которой чешется карман и она ругает сидящего внутри детеныша, чтобы он перестал грызть печенье в постели. Он смеется больше, чем я. Но я понимаю его состояние. Он нервничает. Он хочет мне кое-что сказать, но все тянет время в нерешительности. А я просто наслаждаюсь его смехом.

— Пойдем сегодня в кинозал? Будут показывать фильм про международную космическую станцию, — предлагает он.

— Конечно! — соглашаюсь я, в основном из-за того, что мы всегда садимся на задние ряды кресел и целуемся.

На Желяве прилюдная демонстрация нежностей запрещена ради сохранения жесткой дисциплины, поэтому молодежь выкручивается вот такими старыми, как мир, способами. Мы стоим с ним в коридоре между инженерными блоками, где меньше всего любопытных глаз. Инженера — люди безумные. Они больше дружат с механизмами и компьютерами, нежели общаются с живыми людьми.

Он сжимает мою ладонь своими накачанными ручищами, по-другому я их не назову. Он только два месяца назад закончил общую военную подготовку и теперь стал новобранцем и не простым! А новобранцем отрядов специального назначения! Это была его мечта с детства! Он много трудился ради этой чести, и я безумно им горжусь!

Он снова пытается мне что-то сказать, но слова застревают в горле. Я завожу прядь каштановых волос ему за ухо, таким образом добавляю ему сил. Так смешно! Грозному военному тяжело даются слова!

— Тесса, я все хочу тебе сказать, — начал он.

Я делаю вид, что внимаю сосредоточенно.

— У меня неплохие результаты на службе, и мне позволили встать в очередь на отдельные казармы, — наконец, произнес он.

Я хоть и была готова к чему-то подобному, но сердце все равно упало в пятки.

— Сказали, что примерно к началу лета освободится комната.

Я улыбалась, как дурочка. Отдельные казармы на Желяве в простонародье называют супружескими. У нас тут нет обязанности вступать в официальный брак, хотя некоторые до сих пор устраивают небольшие семейные посиделки за ужином типа свадьбы. В основном же все происходит проще. Как раз вот так, как это происходит сейчас.

— Ты будешь жить со мной? — наконец, он делает мне предложение, которое я жду от него уже восемь лет.

Глупо, конечно, но еще девочкой я представляла, что выйду за него замуж. И вот теперь настал черед и для моих детских мечтаний воплотиться в жизнь. Я едва верю в то, что все это происходит в реальности.

— Я спросил у Томаса, он дал добро!

Он говорит так, словно не оставляет мне попыток отказать. Я смеюсь.

— Ты даже спросил благословения у моего брата, как же я могу отказать тебе?

— Значит, ты согласна? — его глаза светятся надеждой, которую я не могу обмануть.

Мое сердце, как и моя душа, тянется к нему, и если бы не он встал в очередь на супружескую казарму, то это сделала бы я.

— Согласна!

Мы обнимаемся. Он целует меня крепко и долго, обхватывая мое лицо своими мозолистыми ручищами, как мне всегда и нравилось.

— Я люблю тебя! — говорит он и светится счастьем.

Были бы мы лампочками, то перегорели бы от счастья.

— И я люблю тебя, Калеб.

Мы снова целуемся. Эйфория от предстоящей совместной жизни заполняет каждый миллиметр пространства между нами, словно электризуя его с силой нашей любви. Она кажется нам вечной, потому что такое светлое чувство не может быть смертным.

— Поверить не могу, что тебе так быстро дали разрешение! — удивляюсь я.

— У меня отличные успехи по службе, и мой куратор замолвил за меня слово.

Сердце наливается теплотой, когда я осознаю, что все это он делает ради меня.

— А когда они пробили твое имя по базе, то стали довольны вдвойне!

Я, конечно, еще не закончила общую научную подготовку, но в списке будущих выпускников я была первая по всем предметам, и меня ждали с распростертыми объятиями все отделы. Но я уже сделала свой выбор. Я пойду по стопам мамы — в отдел вирусологии. Взращенные моими родителями семена продолжат их долг.

— Значит, меньше чем через год мы начнем жить вместе? — подытожила я, не в силах побороть самодовольную улыбку.

Калеб поднес мою ладонь к губам и поцеловал.

В следующую секунду коридоры заполнила пронзительная сирена, оглушающая так, что собственных мыслей не слышно. Мы с Калебом переглянулись.

— Что это? — спросила я, чувствуя, что сигнал мне не знаком.

У нас существует разные виды сигнализации на каждый чрезвычайный случай: пожар, обвал, срочное объявление. Эту же сирену — два коротких-один длинный гудок — я не слышала никогда.

Калеб нахмурился, словно не верил собственным догадкам. Но спустя минуту все же озвучил их:

— Это сигнал прорыва базы!

Калеб тут же сменил маску милого бойфренда на лицо серьезного солдата.

— Прорыв базы? — удивилась я.

Желява — неприступная крепость. В самом деле, как можно прорваться в место, закопанное под десятью метрами почвы?

Но по явному беспокойству Калеба я поняла, что он нисколько не сомневается в своих предположениях. А я и подавно жизнь на кон поставлю, но доверюсь ему. Он схватил мою ладонь и сжал так сильно, словно уже знал, что нам предстоит жестокое испытание разлукой длиною в жизнь.

— Не отходи от меня ни на шаг! — резко бросил он, а потом взглянул на меня суровым взглядом и добавил, — не отпускай мою руку!

— Никогда! — пообещала я.

И мы начали свой роковой забег, который в итоге привел нас туда, где мы находимся сейчас. Я лежу в гостинице посреди гор и превращаюсь в монстра. Калеб оплакивает мою смерть на Желяве в объятиях моей лучшей подруги.

Ни одному из данных в тот день обещаний не суждено было сбыться.

Как бы мы ни планировали, но меньше чем через год мы не стали жить вместе. Я вышла из медицинского блока полностью уничтоженной, обновленной, перешитой, как компьютер после ремонта. У меня сгорел жесткий диск, и я ничего не помнила. Потеря Томаса, болезненные травмы от ожогов сделали из меня ожесточенного уродца, чье сердце горело пламенем мести. Я ненавидела мир. Ненавидела людей. Ненавидела зараженных. Я была охвачена лишь одни желанием — излить свою ярость огнем, причинять боль и уничтожить заразу, что уничтожила мою жизнь.