Твой последний шазам (СИ) - Мартин Ида - Страница 49

— Нет-нет, никаких проблем.

И тут на дорожке к дому я увидела Харю. То и дело озираясь по сторонам, он шёл в нашу сторону.

Я кинулась к подъездной двери.

— Подождите! Вы забыли номер, — крикнул Антон и Харя тут же повернулся на звук его голоса.

Залетев в квартиру, я бросилась к окну и, спрятавшись за фикусом, выглянула.

Антон Кац уже сел в машину, а Харя подошёл к подъезду и остановился.

— А вы к кому? — с нескрываемым любопытством поинтересовалась Анастасия Фёдоровна. Через приоткрытую щель окна было слышно каждое слово.

— Девчонка тут была.

— Вита? — Анастасия Фёдоровна покачала головой. — Так она домой пошла. Да ты зайди к ней, чего мнёшься?

— А какая квартира?

— Сороковая. Соседка моя.

Я никогда не желала другим людям зла, но в тот момент готова была придушить Анастасию Фёдоровну собственными руками.

Харя кивнул, но с места не сдвинулся. Потом достал телефон и что-то стал в нем писать.

— Ну ты чего? — Анастасия Фёдоровна нетерпеливо заёрзала. — Передумал?

Проигнорировав вопрос, Харя угрюмо огляделся и двинулся в обратную сторону.

Теперь он точно расскажет об этой встрече Гашишу. И они заявятся ко мне домой.

Не тупые, гормонально агрессивные одноклассники, а настоящие беспредельщики, у которых был пистолет, бита и пара канистр с бензином, чтобы избавляться от улик. А может даже и трупов.

Первым делом я набрала Артёму, но он, как обычно, оказался недоступен. Хотела написать, но на это требовалось время, а мне срочно нужно было с кем-то поговорить.

— Этот парень не из Москвы и не станет тебя караулить, — сказал Ярослав, выслушав мою историю. — Может, сунется раз или два, но потом уедет и всё. Ты не его бывшая, чтобы сидеть возле твоего дома часами, ты не кинула его на деньги и по большому счёту ничего ему не сделала. Поэтому лишних сил он тратить точно не будет. Если бы у него пригорало, он бы сразу ломанулся к тебе, но он не стал. Вполне возможно и не придёт больше. Сама подумай, зачем ты ему сдалась?

— Они были очень злые на Артёма. Он смеялся над ними и оскорблял по-всякому.

— Ну, вот видишь, им нужен только твой Артём, а его всё равно в Москве нет.

Если старательно практиковаться, то освоить осознанные сновидения вполне возможно. Главное научиться расслабляться и вместе с тем сосредотачиваться. Дыхание остаётся ровным, а сердце бешено стучит.

Я лежу, распластавшись на берегу небольшого лесного озера. Птицы попрятались в тени деревьев, не слышно треска кузнечиков, даже шороха трав.

Единственное, что движется здесь — это облака. Они бегут в отражении воды так быстро, что если смотреть на них не отрываясь, может закружиться голова.

Время от времени на глади воды лопаются маленькие пузырьки — это рыбы, поднимаясь с прохладного дна, беззвучно глотают раскалённый воздух.

Внезапно лёгкий порыв ветра приводит в движение листья, воду и мои волосы. Это длится всего несколько секунд — время не достаточное для пробуждения. Лес что-то шепчет и снова затихает. Рябь на воде расходится ещё раньше. Только волосы не хотят возвращаться обратно, они липнут к взмокшему от жары лицу, заставляя меня пошевелиться. Поправляю прядь, раскидываю руки в стороны — блаженство продолжается.

— Удовольствие — высшее благо, — шепчет Артём.

Его со мной нет, но я отчётливо слышу голос.

— Это Эпикур говорил об отсутствии страданий и чистой совести, — отвечаю я, прокручивая вдоль запястья красную шерстяную нить. — Потому нет смысла беспокоиться о смерти. Пока мы есть, её ещё нет, а когда она приходит, нас уже нет.

Я проснулась от ужасающего треска за окном, посреди комнаты стояла мама, и я совершенно не понимала утро сейчас, день или вечер.

— Ладно, давай по-нормальному поговорим, — сказала она. — Я понимаю, что девичья подростковая рефлексия — своего рода дань времени и моде, но тебе пора уже с этим заканчивать. С твоим здоровьем нельзя изводить себя до такой степени.

— Это не подростковая рефлексия. Это просто рефлексия. Такая же, как у всех. Как у тебя или тёти Кати.

— Вовсе нет. Наши переживания основаны на реальных, насущных вещах, а ты выдумываешь трагедию на пустом месте.

— Разумеется, мальчики из Мытищ — самое насущное в твоей жизни. И вообще, чем девичья подростковая рефлексия хуже рефлексии престарелых дядек? Да весь интернет заполонён их нытьём. И я точно также не понимаю их заморочек, как и они мои. Разница только в том, что они в своих бедах винят всех, кроме себя, а я пытаюсь понять, как вообще в этой вашей дурацкой жизни всё устроено.

— Вита! — мама удивлённо отшатнулась. — Это что ещё за разговоры?

Мы с ней не ругались с весны и обе боялись нарушить воцарившийся покой. Но иногда у меня просто не хватало сил сдерживаться.

— Ладно, — она примирительно опустилась на край кровати. — Я пришла не спорить, а помочь. Давай вместе разберёмся. Что конкретно тебя удручает? Наш отъезд?

— То, что алгезиметр для чувств пока не изобрели. Если бы такой был в природе, возможно, ты бы верила ему, как веришь градуснику.

Разговаривать не хотелось. Раз она за столько времени меня не поняла, то ждать внезапного озарения было бессмысленно.

— Ты бы могла просто сформулировать что именно не так?

— А если всё не так?

— Ну вот почему ты разговариваешь, будто я тебе враг?

— Конечно, не враг, — я взяла её за руку. — Но я заранее знаю, что ты скажешь и не хочу сейчас этого слышать. Просто внутри меня сейчас слишком много негатива и уже больше не вмещается.

— Что это такое? — она заметила красную нить на руке.

— Так, ерунда. Загадала желание.

— Какое же?

— Чтобы вы сами расхотели ехать в эту свою Америку.

— Всё понятно, — мама обиженно встала и направилась к двери.

— Мам, — окликнула я. — Это шутка. Извини. Я люблю тебя и постараюсь исправиться.

— В Третьяковку привезли Караваджо, хочешь, сходим?

— Караваджо — здорово! Но нет, пока не хочу, — я покрутила нитку. — Это скоро пройдёт. Честно. Просто нужно ещё немного времени.

Противный стрекочущий шум на улице продолжался. Я встала и выглянула в окно.

На площадке перед подъездом рабочие долбили и расщепляли на куски асфальт перфоратором.

А двое азиатов в оранжевых жилетках на голое тело вцепились в лавочку и пытались вырвать её из земли.

Возле них металась Анастасия Фёдоровна. Хватала их за руки и что-то кричала. Рабочие раздражённо и грубо её отпихивали.

Я быстро оделась и выбежала на улицу.

— Как же так? Что же мне делать? — причитала Анастасия Фёдоровна. — Вы не имеете права! У нас кооператив.

— Ничего не знаю, — сказал усатый рабочий. — Разнарядка демонтировать.

— Зачем вы всё ломаете? — спросила его я.

— Указание убрать все лавочки, чтобы алкоголики не собирались.

— Но у нас не собираются.

— Ещё одна, — фыркнул усатый. — Слушайте, дамы, все вопросы к администрации. У нас график, а вы задерживаете.

— Это моя лавочка, — Анастасия Фёдоровна всхлипнула и расплакалась.

— Ваша? — крикнул один из азиатов. — Да забирайте.

Они наконец подняли лавку и бросили на газон.

Усатый расхохотался.

— Смейтесь, смейтесь, — прошипела сквозь зубы Анастасия Фёдоровна. — Я уже полицию вызвала. Сейчас они разберутся, кто тут у вас без регистрации.

Пока долбил перфоратор и все перекрикивали его, я не видела и не слышала, как позади нас остановилась большая чёрная машина с широкой решеткой на бампере и большим серебристым багажником на крыше, как из неё вышли Харя с Гашишем и, подойдя к нам, встали за моей спиной.

— Я ж говорил, что найду тебя, — сказал Харя, когда я, заметив с какими лицами рабочие косятся в мою сторону, обернулась.

— Идём, кисуля. Отвезёшь нас к ним, — Гашиш с силой обнял меня за плечи, стиснул и повёл к машине. — И попробуй только вякни.

Но я всё же тихо «вякнула»:

— Помогите.

Однако Анастасия Фёдоровна и усатый были слишком увлечены своим спором, а остальным до меня дела не было. Я понадеялась, что, может, мама из окна смотрит, но