Блудный брат - Дембский Еугениуш (Евгений) - Страница 61

— Да, проверка осуществляется на ходу, — подтвердил он мою догадку.

«Хорошо, — подумал я, — есть на чем уехать отсюда, не вызывая ненужной паники. Зато пока не с чем, и неизвестно, когда. Детали».

— Остановись как можно ближе к лазарету. — Я огляделся по сторонам. — Он там? — показал я головой в сторону здания. Сержант кивнул. Становилось все темнее. Я подумал, что через несколько минут нам придется отказаться от общения кивками, поскольку в наступающих сумерках мы ничего не увидим. — У тебя есть какая-нибудь идея, как его оттуда вытащить?

— С ума сошел?! У парня подозревают паранойю, он опасен своим непредсказуемым поведением, а ты…

— Ясно. — Я положил руку ему на плечо и сжал. — Ладно. Тогда иначе — как я могу к нему пробраться?

— А это совсем другое дело! — Он выдернул руку и потянулся к дверце. — Видишь то окно? Наполовину затемненное? — Я утвердительно буркнул. — Когда жалюзи поднимутся до конца, сможешь забраться в палату.

Он выскочил из машины, машинально поправляя мундир, быстрым шагом подошел к дверям здания и скрылся за поблескивавшей отраженным светом стеклянной дверью. Я спокойно подождал две минуты, затем, уже менее спокойно, еще две. Пересев на место Кашля, чтобы быть ближе к выходу, я начал отбивать пальцами быстрый ритм на руле, но тут на светлом фоне появился чей-то силуэт, жалюзи дрогнули и поползли вверх. Выскочив из машины, я подбежал к стене. Подпрыгнув с разбега, я схватился за нижний край рамы и подтянулся. Четыре секунды спустя я был уже в палате. Кашель с мрачным видом стоял у двери, и я чувствовал, что каждый, кто вошел бы в палату, угодил бы под тяжелый кулак ветерана американской армии. Оуэн Второй, или Олдос, лежал на койке, уставившись в потолок и что-то беззвучно шепча. Подойдя к нему на цыпочках, я осторожно наклонился, но он никак не реагировал на мое присутствие, не удалось мне и понять, что он бормочет. Бросив сержанту ободряющий взгляд, я потянул Олдоса за руку, и тот сел, почти не сопротивляясь. Надо сказать, что манипулировать собственным трехмерным зеркальным отражением было не слишком приятно. Поправив подушку, я обнял Олдоса и приложил часы к его уху. Я мог лишь молиться о том, чтобы после сеанса с Лимдред гипнотизер сработал хотя бы еще раз. Включив воспроизведение гипнотизирующих последовательностей Робина, я велел Кашлю:

— Запри дверь, и если даже сам президент будет корчиться от нетерпения, никому не открывай.

Сержант еще до этого встал боком к двери, блокируя ее ногой; он запер дверь и слегка изменил позу, поставив ногу плотнее к двери. Я мог быть уверен, что даже если кому-то удастся ворваться в палату, то это будет означать, что действительно не существовало абсолютно ни одного способа его остановить. Я вернулся к проблеме номер один.

— Олдос, когда я скажу: «Семьдесят семь и три седьмых», ты проснешься и поедешь к себе домой, к жене. Ты не будешь ничего помнить, кроме того, что у тебя два дня жутко болела голова и ты взял неделю отпуска, чтобы съездить в горы, отдохнуть. Но ты соскучился по Лимдред и потому вернулся через четыре дня. Ты не будешь помнить, что был в больнице… — Я подумал, не оставить ли Олдосу больничные воспоминания, туманные и нечеткие, но прекрасно заполнявшие его отсутствие, однако решил, что кто-нибудь, может быть врач или Лимми, может проверить, и окажется, что ни в одной больнице в радиусе двух световых лет такого пациента не было. Я отказался от своей идеи. — Повтори.

Неожиданно бодро, четко и точно он повторил инструкции. Часы действовали отменно, а сам объект подсознательно радовался при мысли о том, что вырвется из наших лап. Тем не менее я велел повторить все три раза, потом подмигнул Кашлю:

— Теперь самое сложное — берешь этого типа и везешь к себе, возле дома стоит голубой «форд-фрон-тьера». Запихнешь его туда и повторишь набор цифр, помнишь? — Несмотря на его утвердительный кивок,

я схватил прицепленную к карточке Олдоса ручку и нацарапал «77и 3/7» на ладони сержанта. — Потом вернешься сюда и поможешь мне выбраться из этой клетки. — Я обвел рукой палату. — Самое позднее завтра я должен быть в своем отряде. А кстати, там что-нибудь происходит? Где они сейчас?

— Почти ничего — зализывают раны, у каждого какие-то есть. Один погибший, ну и ты… — он показал глазами на Олдоса, — тяжелее всего пострадал. А разместили их сейчас в секторе 12A-07L, это у границы базы. — Он показал рукой направление.

— А вообще, как вы выкрутились из этой ситуации — насколько я понимаю, общественность официально не информируют о поставках наемников из-за завесы между мирами?

— Что за проблема? Взрыв небольшого склада с боеприпасами.

— Ну ладно, бери его. Стой! — Я содрал с безвольного Олдоса пижаму и кое-как впихнул его в свою-его одежду. — Теперь можешь брать.

Я помог вытолкать двойника через окно, а потом прыгнул в койку с историей болезни в руке. Просмотрев краткие сведения о лечении, я запомнил, что не стоит слишком открыто показывать левое предплечье, поскольку там должны находиться три синяка после инъекций, и сделал себе их имитации, сильно пососав кожу на сгибе руки, а это не так просто. Я вбил себе в голову, что не помню ни лечения, ни самого пребывания в лазарете, поскольку двое суток был без сознания, остальное было несущественно или вообще глупо — например, клизма. На черта делать клизму жертве взрыва? Никакого смысла, разве что в армии. Бросив карточку на пол, я улегся поудобнее. Стоило бы сообщить Будде, что я снова пришел в себя, а также о ходе расследования и моем огромном желании вернуться в свой родной мир. Однако я предвидел бурную реакцию Будды на подобную информацию и отложил споры с ним на потом. Растрепав себе волосы, я лег на бок, пытаясь думать о деле — о Будде и его странном нежелании ознакомить меня с причинами, по которым мы рискуем жизнью в мире, где никто нас не знает и знать не хочет. О Ласкацио, который растворился в воздухе, как только пересек границу между мирами, так же, впрочем, как и Красински. О нимфоманке Лимдред. О Кашле. Снова о Будде. О Филе и Пиме. О Филе и Пиме, о Филе и Пиме…

Что я тут делаю? Мне… черт возьми, уже немало лет, я добился так называемых успехов, во всяком случае, швейцар в «Уолдорфе» не вызывает при виде меня полицию, а сам вышвыривает на улицу. У меня есть сын, и нет никакой мотивации заниматься чем-либо, кроме… кроме… Неважно, мне просто не хочется — и это самое главное — гоняться за какими бы то ни было преступниками.

Я сел на койке и машинально поискал сигареты. Похоже было, что в этом помещении принимаются весьма важные для меня решения, но все происходит как бы без моего участия; прежде чем я успел привести в порядок мысли, облечь их в понятную самому себе форму, уже стало ясно, что я намереваюсь сменить прежний образ жизни. Коснувшись лба, я ощутил на нем холодный пот. Я вслушивался в себя, сердце подпрыгивало в груди не слишком ритмично и уж точно быстрее обычного, словно я его напугал самой возможностью смены образа жизни. Я отбросил одеяло, намереваясь выйти в коридор в поисках сигарет, и тут же снова быстрым движением натянул его на себя — кто-то толкнул дверь, некоторое время ничего не происходило, затем я услышал: «Ладно, загляну туда потом… Через пару минут! Здесь ненадолго…»

«Похоже, ты ошибаешься, приятель», — подумал я.

Он быстрым шагом вошел в палату и удивленно остановился. Костлявый, несимпатичный, худой. Если бы он встал боком, мог бы вообще исчезнуть из виду, словно персонаж мультфильма. Машинально поправив полы халата, он на мгновение застыл в классической позе Наполеона-пальцы, вцепившиеся в лацканы… Нет, Наполеон, кажется, держал одну руку за полой? Доктор шагнул ко мне, вновь обретя самообладание.

— Вы хорошо себя чувствуете? — не то спросил, не то констатировал он.

— Сейчас — да, у меня только что прошел такой приступ головокружения, что я думал, что… О господи, у меня все еще язык заплетается, — беспомощно улыбнулся я.

Врач в два прыжка оказался возле меня, выдернул, не спуская с меня испытующего взгляда, наконечник зонда и прижал к запястью. Посмотрев на монитор, он покачал головой.