Грани веков (СИ) - Иванов Павел Викторович - Страница 54

Она умылась в золотом тазу водой, в которой плавали лепестки роз, вытерлась поданным Авдотьей белоснежным рушником, потом подвела губы и почувствовала себя намного лучше. Сейчас бы еще чашечку кофе…

К её удивлению, чашечка, действительно, ждала её на серебряном подносе, только вместо кофе в ней оказался бульон.

Ирина сделала пару глотков и нашла его слишком жирным и пресноватым.

Потом ей пришлось минут пятнадцать стоять в отдельной молельне, выслушивая размеренный речитатив священника, читавшего утренние молитвы, по окончанию которых он окропил её водой, и поднес к губам крест.

К тому времени Авдотья приготовила ей очередной набор платьев, расшитых камнями так, что больше напоминали очень дорогие доспехи. С содроганием представив, что ей придется снова надевать всё это друг на друга, Ирина решительно отбраковала большую часть предложенного гардероба, остановив выбор на том, что выглядело наименее тяжелым. От кокошников и лент, невзирая на причитания Авдотьи, категорически отказалась.

Мать поджидала ее в одной из соседних комнат, в сопровождении двух стрельцов в белых кафтанах.

Сопровождаемые эскортом, они долго шли по бесконечным анфиладам дворцовых покоев.

Тронный зал не произвел на Ирину особого впечатления — просторный холл с колоннами и стрельчатыми окнами. Вдоль расписных стен стояли длинные лавки, на которых сидели бояре.

Во главе зала находился трон с высокой спинкой и резными подлокотниками, на котором восседал Федор. По обе руки от него стояло еще два трона, пониже и поскромнее.

При появлении царицы с Ириной бояре начали шумно подниматься и кланяться в пояс.

Когда женщины заняли свои места и все снова расселись, Федор откашлялся, и взволнованным голосом начал говорить о состоянии здоровья царя, молитвах, возносимых за него и уповании на Всевышнего.

Ирина слушала вполуха, разглядывая присутствующих в зале.

Некоторых она уже знала по вчерашнему пиру — ближе всех, как и тогда, расположился грузный Мстиславский, напротив него — незнакомый боярин с лисьим лицом — метавший на него косые взгляды Симеон Годунов о чем-то негромко переговаривался с молодым мужчиной с курчавой бородой (он точно был на пиру); далее — чернявый Басманов, выглядевший мрачнее тучи; остальных она, вроде бы, не припоминала.

После Федора выступил Мстиславский.

Цветисто и витиевато выразив соболезнования правящему дому, он посетовал на поднимающуюся с юга угрозу — армию Лжедмитрия.

— До тех пор покоя не будет земле русской, пока самозванец оный дерзает называть себя наследником Иоанна Васильевича, и смуту великую в умах сеет, — ораторствовал он.

Было решено направить дополнительные войска под Кромы, где располагался основной корпус царской армии, чтобы, усилив его, дать решительный отпор и выбить самозванца из Путивля.

Особые прения вызвал вопрос назначений полководцев. Бояре шумно спорили, рядились, так что на какое-то время Ирине показалось, что тронный зал более напоминает базар, нежели государственный совет.

По мере того, как объявлялись кандидаты, поднимались шумные протесты со стороны других бояр, считавших себя по положению выше, чем те, под чьим началом им предстояло служить.

Наконец, Мстиславский зачитал список, и Федор, казалось, несколько одуревший от длительных споров, одобрил его.

— Осталось решить, — проговорил Мстиславский, — кому быть главным воеводой при войске. Предлагаю воеводу Петра Басманова! Он себя явил полководцем искусным под Новгород-Северском.

— Добрый выбор! — подал голос боярин с лисьим лицом. — Петр Федорович живо покажет самозванцу, почем лихо!

Снова поднялся шум, но Федор поднял руку и заставил бояр умолкнуть.

— Место главного воеводы уже определено, — сказал он в наступившей тишине. — Его займет князь Андрей Андреевич Телятевский.

В зале поднялся глухой ропот. Никто не осмеливался в открытую оспаривать выбор царевича, однако, Ирина видела, какими взглядами обмениваются участники совета.

Довольными выглядели лишь Симеон Годунов, не скрывавший торжествующей ухмылки, да загадочно улыбавшийся в рыжие усы боярин, поддержавший кандидатуру Басманова.

— На сем закончим пока, — подвел итог Федор. — Остальное обсудим вечером.

Бояре начали расходиться, переговариваясь друг с другом на ходу; для царской семьи имелся отдельный выход из залы.

— Федор, — спросила Ирина, когда они шли по переходам, возвращаясь в царскую опочивальню, — а ты уверен, что этот Телятин, или как его там — подходящий вариант на пост главного воеводы?

Царевич глянул на неё с удивлением.

— Так то, Акся, не девичьего ума дело, решать, кто подходящий, а кто — нет.

— Допустим, — Ирина подавила раздраженное желание высказать свое мнение об умственных способностях государя, почти весь совет просидевшего молчком. — Но разве ты не заметил, что бояре не очень-то одобрили твой выбор?

Федор грустно вздохнул. — Ты права, сестрица, — неожиданно легко согласился он. — Только ведь нашим боярам кого не назови — все одно недовольны останутся. А нам при войске надобен человек, на которого положиться можно всецело, особенно, в такое время, как нынешнее. Многие ведь на словах токмо за нас ратовать готовы, а в себе сомнения имеют — что, если самозванец и впрямь законный царевич?

— А в Телятникове, значит, ты уверен? — спросила Ирина.

Федор поморщился. — Акся, золотце, его фамилия — Телятевский. Это во-первых. Во-вторых — он искусный и опытный воин, доказавший свою преданность в боях. В-третьих, — царевич грустно усмехнулся, — он нам, почитай, родственник, как тесть Симеона Никитича.

Вот оно что. Родственник, значит. Ирина фыркнула про себя, решив пропустить на этот раз «золотце» мимо ушей. В общем, блат и коррупция, как и у нас, а она-то думала.

— А вот и он сам, легок на помине! — с улыбкой проговорил Федор.

***

— Жизнь-то налаживается, а, Давид Аркадьевич!

Евставьев надломил дышащий жаром пирог, принюхался, и смачно откусил половину.

Коган устало кивнул, дуя на горячий сбитень.

— С голоду, по крайней мере, не помрём, — продолжал рассуждать водитель, отправляя в рот соленый рыжик. — А там — вылечим царя, он нам машину поможет на ход поставить…

— Василий Михайлович, — Коган покачал головой. — Вы что, всерьез полагаете, что мы сможем здесь долго протянуть?

— А чего ж нет? — удивился Евстафьев. — С такими-то связями, и нашими знаниями! Да мы всю Русь-матушку перевернуть сможем!

— Да-да, вам только точку опоры дай, — пробормотал Коган. — Только боюсь вас огорчить, но положение наше крайне шаткое. Борис жив только потому, что мы оказались здесь. А это означает, что кое-кому наше вмешательство может быть крайне неуместно. Нам нужно искать пути возвращения.

— Так ведь все-равно сейчас никаких планов, — резонно возразил Евстафьев. — Вот отыщем Ярослава и крест — тогда и думать будем!

— Если отыщем, — вздохнул Коган.

Дверь отворилась, и в комнату, неслышно ступая, вошли две женщины в черных монашеских одеяниях в сопровождении священника.

Коган с Евстафьевым переглянулись. Вошедшие степенно перекрестились на образа, после чего священник, настороженно косясь на Когана, объявил, что инокини Пелагея и Евфросинья будут ухаживать за государем и помогать лекарю Ягану в его трудах.

Благословив всех на прощание крестом, поп торопливо вышел.

— Доброго здоровья, матушки, — оживился Евстафьев, откладывая в сторону недоеденный пирог. — Перекусить с нами не изволите ли?

— Благодарствуем, отец, — слегка окая, ответила старшая, смерив Евстафьева суровым взглядом. — Потрапезничали уже.

Монахиня уверенно двинулась к царскому ложу. — Ох, Матерь Божия! — врывалось у неё. Качая головой, она разглядывала лежащего Годунова. — Никак, удар?

— Инсульт! — со знанием дела пояснил Евстафьев.

Он обернулся к Когану и недоуменно нахмурился.

Реаниматолог замер неподвижно, не сводя глаз со второй монахини, робко стоявшей поодаль, не смея поднять глаза.