Игрушка для хищника (СИ) - Шарм Кира - Страница 27

— Двигайся, не жалей, не сдерживайся! — ногтями уже прокалывает мне кожу.

С рычанием впиваюсь в ее острый сосок и начинаю толкаться, — все еще осторожно, медленно, растирая пальцами ее пульсирующий обжигающе-горячий бугорок, выписывая на нем круговые узоры наслаждения…

— Нежная… Нежная моя девочка…

Прикусываю сосок, подымаюсь лихорадочно вверх, — к ключицам, к шее, — а она уже изворачивается, вижу, как глаза дымкой затянуло, распахивается мне навстречу еще шире, бедрами ко мне толкается, — неумело, робко, впиваюсь в губы, схлестываясь языком с ее, ловя ее хриплые стоны, и чувствую первые судороги там, внутри.

И, блядь, меня просто уносит, взрывает, растерзывает. А она сжимает мой член так сильно, что перед глазами пламя полыхает и все взрывается в венах, в крови, в мозгах.

— Артур! — выкриком, изгибаясь, чуть не взлетая над кроватью и бедра мои к себе ногами, как в тисках прижимая еще сильнее. — Артур…

Первый раз в жизни так же ору, взрываясь. Только и успеваю, что резко выйти из нее и меня уносит во взрывном безумии.

Почти сваливаюсь на ее, жадно дыша, обхватывая ее все еще дрожащее мелкой дрожью тело, впитывая ее такое же жадное, такое жаркое дыхание.

— Моя, — шепчу, как обезумевший, водя руками по коже, — по лицу, груди, животу, — не разбирая. Хочется с каждым ее миллиметром своей кожей слиться, чтобы белых пятен не осталось, — ни единого. Чтобы вся мной пропиталась, насквозь. Чтобы ее кожа горела от моей.

— Твоя, — выдыхает, — и глаза, — сумасшедшие, пьяные. Прижимается к губам и не целует, — всхлипывает, сжавшись под моими руками. — Твоя, Артур. Вся.

Вжимаю ее в себя и жду, когда дрожь эта уймется. Шепчу что-то, целую все лицо, по волосам глажу. И, блядь, — сам себе не верю, как будто горячка все это или пьяная галлюцинация. Не бывает так. Вот просто — не бывает.

Она обмякает под моими руками, дыхание успокаивается, становится ровным, — и я осторожно, чтобы не потревожить, укладываю ее на бок.

Прижимаюсь со спины, прикрывая глаза и снова пытаюсь надышаться ее запахом. Никогда не надышусь, — все равно все больше и больше хочется. Никогда не насытиться мне этой бархатной кожей, которую медленно глажу.

— Я люблю тебя, — слышу так тихо, что мог бы подумать, что показалось. Но она выдохнула это — и тут же уснула с улыбкой на лице.

А я не сплю.

В волосы ее зарываюсь, затылок целую и вожу руками по бедрам, по плечу, — и насытиться не могу. И внутри рокочет, — как мотор гулкий, как ракета, которой взлететь хочется. Вот чертовка, — сердце даже мое переиначила, всего меня в режим какой-то совершенно, блядь, нереальный перевела.

А и я не против. И кажется, что только сегодня, сейчас, — настоящим вдруг, живым стал.

И вены себе зубами собственными разодрать хочется, когда подумаю о том, что с ней тогда сделал.

И я не забуду. И она однажды вспомнит. И ужаснется, отшатнется от меня. И никогда моей не будет. Не моя и не станет моей. Я знаю. А, может, вообще все это игра, — и прекрасно все она помнит, прекрасно знает, и эксперимент по приручению Тигра здесь ставит.

Но мне все равно. Сейчас только одного хочу, — вжать ее в себя, срастись с ней, под кожу, мясом, костями, тем, что ревет у меня сквозь ребра, а у нее тихо сладко бьется, — всем соединиться, намертво. Слиться с ней оголенными нервами, — так, чтоб навсегда, чтоб не отцепить уже никакой на хрен, силой.

Что это все? Секунда, пока она не вспомнит, — или иллюзия?

Хрен его знает, — но я за эту секунду, — даже если все, — ложь, — жизнь, кажется, готов отдать.

Мы очнемся. Может быть, уже даже завтра. Может, и не повториться ничего и никогда.

Но сейчас я впитываю ее запах, сейчас еще руками прикасаюсь и хочется замереть. Остановить этот миг. Или сдохнуть в нем.

Света.

Последнее, что я помню, — это как с девочками и менеджером садились в автобус.

А дальше, — просто темнота, провал.

Темнота и лихорадочный озноб. И что-то страшное, — вот за этой темнотой спрятанное, скрытое. Как будто чувствую, что темнота эта черная, — всего лишь занавес. И, если приоткрыть, потянуть сильнее, она так же и откроется. Только там, за ней — что-то такое ужасное, что хочется только глаза зажмурить и даже близко к завеси этой не подходить.

Но она, — черная, страшная, — надвигается. И будто рой голосов из нее, — мой, криком и ужасом, и еще чьи-то. И женские и мужской, — злой, жестокий. И удары на себе будто вживую чувствую. Надвигается темнота и колышется. А мне бежать от нее надо, — как только прикоснусь, — знаю, накроет меня оживший за ней кошмар.

И не знаю, — во сне или наяву, — но только одно от черноты этой спасение.

Сильные, горячие руки будто выдергивают меня, оттаскивают от нее.

И голос, — чуть хриплый, но такой нежный, говорит что-то, — а я слов не разбираю, — но голоса эти жуткие, крики и боль от голоса этого отступают, пропадают, рассеиваются.

И знаю я, — пока он говорит, пока в руках своих держит, — не доберется до меня кошмар, что скрывается за плотной черной пеленой. Не доберется. Я для него, — спрятана.

Иногда открывала глаза, — и видела его, только он, как и остальное, мне просто видением, полусном- полубредом каким-то казался.

Нет, — ну, в самом деле, — откуда бы ему взяться рядом со мной? Откуда ему вообще взяться?

Да и не качают такие мужчины на руках девчонок таких, как я. И уж тем более, колыбельных никому не поют. Бред. Все это — бред. Но пусть так и будет, Мне, когда он в моем бреду появляется, — спокойно. И знаю точно почему-то, — пока он есть, пока со мной, — ничего ни в снах моих, ни наяву со мной плохого не случится.

Но все-таки бред иногда отступал.

И тогда я ясно видела ЕГО.

Реально, — даже глаза протереть хотелось, — казалось, я просто потихоньку схожу с ума.

Выныриваю из обрывочного лихорадочного бреда, понимаю, что очнулась, — и вижу себя на руках огромного мужчины. У меня даже дыхание перехватывало, когда смотрела на крепкие, широченные плечи, на руки эти большущие с оплетающими их венами. И вот он, — по-настоящему, серьезно, — носил меня на руках, — аккуратно, как будто растрясти боялся и шептал слова на ухо, — ласковые, успокаивающие.

Это даже жутко. Во-первых, я даже не уверена, что такие мужчины бывают, — ну, правда, точно больше двух метров ростом, а в плечах… Три меня, наверное, а так — даже затруднюсь определиться. И комната незнакомая, — аккуратная, строгая, и плеск воды, доносящийся не пойму, откуда…

Не может этого всего быть наяву. Просто не может.

Мне трудно было долго удерживать мысль, даже смотреть долго было больно, резало в глазах, — и я снова проваливалась в свои странные, дурманные сны…

Но сознание начинало пробиваться все ярче, все более четко.

И, впервые ощутив, что я действительно полностью пришла в себя, я просто задохнулась.

Он был настоящим.

Красивым до безумия.

Большое, овальное лицо, высокий лоб со сползающей на него челкой, густые ресницы, — такие плотные, что захотелось потрогать их руками, уверенный подбородок, крепко сжатые челюсти и не широкие, но явно чувственные губы. Мужская красота, настоящая. Смотришь на него, — и будто на обрыве над бушующим океаном стоишь, — настолько дух захватывает. Вот и смотрела, во все глаза смотрела из-под прикрытых ресниц, а под моим плечом мускулы на его груди переливались и руки его, такие нежные, хоть и могучие, огромные, и голос — с хрипотцой легкой, но такой невероятный, ласковый.

Ущипнуть себя хотелось, а еще, главное, — не показать, что в себя пришла. Уверена почему-то — он бы не хотел, чтобы его видели таким вот мягким. И, может быть, больше бы даже и не пришел.

Иногда я слышала, как он спускаясь, отдавал какие-то команды. Помню, — мельком, будто в тумане, как люди какие-то суетились в комнате.

И все его слушались, — хоть и голоса ни разу не повысил. Говорил, — отрывисто, спокойно, даже тихо, короткими фразами.