Игрушка для хищника (СИ) - Шарм Кира - Страница 28

Но я чувствовала, — здесь его боялись. Кажется, все, кто заходил в эту комнату и вне ее.

Боялись и как-то трепетали.

А я улыбалась, вспоминая, каким он был со мной. Кажется, никто его по-настоящему, кроме меня, и не знает.

Когда выныривала из беспамятства, пыталась вспомнить.

Знала, что мы ехали выступать, на остров. На месяц. Бабушка как раз в больницу легла. Еще говорила, — что грустить от того, что я уехала, ей будет некогда, — в пустом доме ей пусто без меня, а тут все же люди…

А у меня на сердце тяжело отчего-то было. Не хотела ехать, — вот чувствовала, что не нужно. Десять раз у всех врачей ее переспросила, действительно ли только плановая госпитализация, и ничего серьезного, как мне все говорили. Только хмыкали в ответ, снова что-то поясняли, — а у меня будто камень тяжелый на сердце.

Не могла вспомнить, как ни старалась.

Ни дороги, ни того, как прибыли на место, — ничего. И уж тем более, никакая моя логика никак не поясняла мне ни собственного появления в этом доме, ни того, откуда взялся этот, — ммммм, — просто потрясающий мужчина. Только страх какой-то внутри въелся. Кошмарами, криками во сне приходил и нехорошо ворочался внутри, когда я просыпалась.

А мне очень хотелось побыстрее выздороветь. И познакомиться с ним, наконец. А еще — прикоснуться к его волосам и лицу почему-то. Вот просто отчаянно хотелось.

А когда очнулась, по-настоящему, — тут же в панику впала.

Незнакомые люди вокруг, чужие, — и меня колотит, в дрожь от ужаса почему-то бросает. Только одно желание, — чтобы не было их вокруг меня, чтобы не подходили. Настолько, что уши готова зажать руками и вообще из окна даже спрыгнуть.

И нет его. Нет!

Значит, все это мне только пригрезилось, и не было никакого Ангела-хранителя! Просто казался он мне, чудился!

И черная пелена, — та самая, которую в кошмарах видела, — теперь наяву оживает. И кажется, что все эти люди, комната эта незнакомая, — это все то, что за ней скрывалось, от чего я в своих кошмарах убежать пыталась и никак не могла.

Руки заламываю и молюсь беззвучно, чтобы наваждение рассеялось.

И липкая, жуткая паника просто накрывает, — понимаю, что действительно что-то совсем жуткое случилось. Иначе — почему я ничего не помню? Почему в чужом, незнакомом месте? И где все, кого я знаю, и с кем отправлялась в эту дорогу из дома?

И хочется лупить себя по голове, чтобы разломить этот барьер, — понять, вспомнить, разобраться.

И не выходит. Ничего не выходит. Не понимаю, что я здесь делаю, а, главное — зачем? Почему?

Ужасно до жути.

Но он, наконец, приходит, — уже тогда, когда я окончательно перестаю в него верить и начинаю думать, что, может быть, — сошла с ума. Ведь это ненормально! Совершенно ненормально, — выдумать себе какие-то воспоминания, а все вокруг только разводят руками и смотрят на меня так сочувствующе и странно. Те самые крохи воспоминаний, за которые я сейчас цепляюсь, как за последний мой спасательный круг!

Он приходит.

Но совсем не такой, как я помню.

Огромный, — вот действительно огромный, кажется, заполняющий собой все пространство этой, совсем немаленькой комнаты.

Глаза сверкают, резкий голос всех выгоняет.

И… Мне не верится. Не верится, что это — тот, кого мне так хотелось увидеть наяву, очнувшись. Резкий этот, злой, и каждый жест, каждое движение, — как у зверя, который в любой момент броситься готов.

— Чего хулиганишь? — склоняется надо мной, но не пытается прикоснуться.

И — тут же отлегло. Тот самый голос. И вдруг теплом от него на меня овеяло. Таким… Ласковым теплом, к которому тянуться хочется, купаться, погрузиться с головой.

— Это ведь был ты? — не знаю, зачем спрашиваю. Ведь, стоило ему начать говорить со мной, — вот так, ласково, нежно, — и сердце уже дернулось. Затрепетало. Оно его узнало. Даже, если бы глаза не видели. По… Нет, даже не по голосу. По ласке этой, которая в этих звуках слышится.

И понимаю, что мне только рядом с ним спокойно. Черная пелена и все, что за ней стоит, будто отступила. Только от того, что он рядом.

Уговорил меня, и вот мне уже совсем не жутко.

И…

Я даже не знаю, в какой момент это произошло.

Наткнулась глазами на его взгляд, — темный, пронзительный, до души пробирающий, — и пропала. Даже колени подогнулись, — и не от слабости, как все подумали, нет. Как будто в самое сердце он ко мне проник и крючок там зацепил. И оно бьется часто-часто, до безумия.

Я ждала его.

Волновалась и ждала, когда он войдет в мою комнату.

Делали какие-то анализы, со мной о чем-то говорили, что-то расспрашивали, — а для меня это все — будто ненастоящее. Как в бреду. Неважное. Несущественное.

Только о том и думала, чтобы скорее все закончилось, — и я снова смогу увидеть его взгляд, голос его услышать, поговорить.

Он стал реальным, — и мне хотелось впиться ногтями в ладони до крови и смеяться от радости.

Только одно сдерживало, — если начну так себя вести, меня точно примут за сумасшедшую и еще в больницу какую-нибудь отправят. Да и перед ним так позориться не хотелось, — мог же войти в любой момент.

Но он так и не пришел.

А мне не спалось, — ну, никак не заснуть.

Почему? Обещал же, что вернется, когда меня осмотрят?

Хотя, главное, конечно, было в том, что он все-таки настоящий, а вовсе не показался мне. И то, что все равно завтра утром я его увижу. Но…

Глупо, конечно, но в сердце как-то не по-хорошему кольнуло. Один раз, другой, — и я уже не выдержала, поднялась и пошла его искать. И умом понимала, — ну, что может случиться с ним в доме? А тревога все равно росла. Мне нужно было увидеть.

Замерла и чуть не заорала, когда увидела его на полу, а вокруг все те же люди суетятся. Только он — без сознания, — и у самой в глазах потемнело.

— Света, иди спать. Не для твоих это глаз, — буркнула Аля, — врач, что мной занималась, — я уже запомнила, как ее зовут.

— Нет! — даже вскрикнула. Нет, нет, нет! Не могла я уйти, не могла просто ждать, что с ним будет дальше! Потерять его, только встретившись, — не могла.

Меня отгоняли, но я только мотала головой, сжимая зубы. В конце концов Аля поняла, что меня — не оттащишь, махнула рукой и позволила помогать ей.

Правда, помощи от меня, конечно, было мало, — но мне это казалось очень важным, — и пусть и даже всего лишь разрезала на нем одежду и отмывала его от запекшейся крови.

Закусив губу и стараясь не расплакаться, — вот так, при всех. А сама будто боль его внутри себя чувствовала.

Расплакалась уже потом, когда все разошлись, а я просочилась к нему в комнату.

Бледный, с капельками пота на лице, и плечо под рукой моей дергает.

Не могла уйти. Просто не могла. Глупо, но мне почему-то казалось, что я его вытащу из его собственных кошмаров, если буду рядом, — как и он меня. И отгоню лихорадку, как он отгонял мою черноту.

Аля ругалась, выгоняла меня, за Артура тревожилась, — а я почему-то знала, — все с ним будет хорошо.

И хотелось все тепло свое отдать, согреть его, — не снаружи, внутри, — почему-то кажется мне, что там у него — лед.

Как будто никто никогда не видел, какой он на самом деле. Не понимал. А я — понимаю. Я знаю. И напитать его собственным сердцем хочу, всей лаской своей, что с самого детства в меня куда-то глубоко затолкнулась и только иногда, с бабушкой, выползает робко.

Только под его руками почувствовала, как много во мне этой ласки, этой нежности.

И кажется, — он такой же, как и я сама.

Закрытый, суровый, а внутри столько любви замкнуто! Но заперто за тысячей замков.

И пробиться к нему, настоящему, собственным теплом хочется. Так хочется, что все сердце свое отдать готова.

Он спит, а я становлюсь смелее.

Уже иначе, по-другому по телу его руками вожу. И целую иногда — в грудь, в шею, до головокружения сумасшедшего, когда он от моих прикосновений вздрагивает. Вздрагивает и улыбается. И рукой здоровой меня к себе притягивает, за талию сжимает и бормочет что-то — хрипло, неразборчиво. А я и счастлива, как дурочка, — и даже не думаю, что, может, он там, в темноте своей собственной, — не меня, а другую представляет, что ее обнимает безотчетно…