Игрушка для хищника (СИ) - Шарм Кира - Страница 37

— Твоя, — выдыхает хрипом опухшими, еще непослушными, не пришедшими в себя губами, — и я снова рычу, ловя ее новый, такой феерический оргазм. Огнем по всей коже, по всему, что под ней, ураганом по мне он проносится. И я не выдерживаю, тоже взрываюсь, лихорадочно повторяя ее имя. Хоть и хотел бы не останавливаться, быть в ней целую вечность…

С тех пор я таки сошел с ума.

Вытеснил на хрен память, — и сам все забыть решил.

Пусть мы будем двоими сумасшедшими, потерявшими воспоминания. Пусть. Пусть это длится, — столько, сколько нам отмеряно. На хрен память.

Теперь что-то изменилось.

Глаза гореть начали как-то по-другому. И в собственных я видел тот же блеск, что и в ее.

Наши ласки стали сумасшедшими, бескрышными. Нас просто уносило, — и вцепиться мы могли друг в друга где угодно.

Набрасывались, — жадно, раздирая друг на друге одежду. Везде, — на скалах, на пороге дома, стоило мне только войти, на крыше, когда я решил показать ей вид с самой большой высоты этого острова. Мы оба сошли с ума, забыв обо всем, — и даже меня больше не теребило ни одно из воспоминаний, — я лихорадочно пил данную мне каким-то чудом ошибку жизни, в лице этого невозможного счастья, не в силах напиться. Пил, глотал, всасывал, помня, что сейчас, вот эта секунда — возможно, последняя. И нужно отдаться ей — до своего последнего вздоха, — жадно, на полную, всем собой. И впитать так, чтобы переполниться, чтобы хлестало.

Я боялся, что моя ненасытная жадность отпугнет ее, — но нет. В ней самой открылась такая же, ничуть не меньшая, — и я поражался тому, сколько страсти сокрыто с этой маленькой, хрупкой, такой нежной девочке. Она действительно будто по-настоящему стала моей, — таким же безудержным сумасшедшим тайфуном.

«Здравствуй» — я, возвращаясь, бормотал уже ей в живот, сдирая остатки одежды, или даже в ее клитор, легонько дразня его зубами, забрасывая прямо со входа ее себе на плечи. И она отвечала сдавленным выдохом, переходящим в хрипящий крик, уже начиная дергаться в судорогах оргазма и, извиваясь, умоляя взять ее по-настоящему.

И я брал. Бросал прямо на ковер и набрасывался сверху, входя в ее еще сжимающееся лоно и рыча от блаженства. А потом, все еще подрагивающую и обмякшую, нес наверх, подхватив на руки. И снова брал на ступеньках, не доходя до спальни, утаскивал в душ, когда она уже совсем обессилев, не могла сама подняться, — и там, под струями воды, любил долго и нежно, входя аккуратно и осторожно, растягивая удовольствия, пока она сама не начинала дергать мои бедра, заставляя ускориться и наброситься на нее со всем страстью.

Она сводила меня с ума.

И я сошел.

Забыл.

Обо всем на свете забыл.

настолько, что начал верить, что наше счастье — действительно возможно.

— Тигр, дорогой, — среди ночи из блаженной неги сна, — да, да, сон, оказывается, бывает блаженством, а не простым отрубом, когда ты измочален и тебе просто нужно набраться сил, — меня вырвал ленивый голос Маниза. — У меня проблемы.

— Буду через полчаса.

Глава 16 

Маниз, как всегда, сидел за свои любимым столиком в «Звезде» и медленно потягивал виски, наблюдая за извивающимися стриптизершами в клетках. Под столом на четвереньках стояла одна из предположительных новеньких, проходя кастинг минетом и усердно работая ртом. Но, видимо, ее усердие было так себе, — Маниз продолжал говорить по телефону, даже, кажется, не замечая ее работы над его членом.

— Смотри, — после традиционного тоста и виски, он выложил передо мной стопку бумаг. — На весь мой остров, на все, блядь, земли, — каждый же, суки, сантиметр подсчитали, наложен арест. Говорят, я ее приобрел незаконно, и вот теперь должен вернуть родному государству.

— Я понял, — коротко киваю, отпивая из нового стакана.

Обоим понятно, чья работа, — Альбинос не лох, естественно. Его нагнули, — и он отошел в сторону, сделав вид, что проглотил мой законопроект. А сам решил отомстить Манизу. Ну, и, предположительно, откусить себе его же остров.

— Завтра вылечу в столицу. Неделя, максимум две, — решу.

— Да, дорогой, — Маниз лениво кивает, отхлебывая виски и прикрывает глаза. — Уж реши.

Даже вопросов нет, — это уже моя проблема за взрывы, которые я устроил. И это — херня, мелочи на самом деле. Интересно, что Альбинос решил устроить мне. Усмехаюсь, — наверняка там по-серьезнее все будет.

— Хотя… — так же лениво чуть приоткрывает глаза, но вот взглядом прожигает меня очень даже стальным и ни разу не сонным. — Можно же быстрее решить этот вопрос, да, Тигр? Думаю, даже утром уже можно. Зачем мне неделю ждать, убытки терпеть?

— И что ты придумал? — о, неужели Маниз таки решил психануть и вспомнить бурную молодость? Еще что-нибудь взорвать, чтобы Альбинос не выебывался? Парочку его заводов, например? Война, конечно, будет, — но и задавить его в этой войне можно, если с другими собраться. Ну, а потом и все, что его поделить между всеми. Старые методы, конечно. Но, может, Манизу не нравится, что ему на мозоль наступить попытались? Когда-то он над всеми стоял, было такое время. И не нужно ему было ни с кем ни о чем договариваться. Мог творить, что угодно, мои взрывы — даже мелочь по сравнению с тем, что сам он устраивал. А если кто-то пытался вякнуть, — то этот вяк был его последним словом. А я бы за такой расклад старинной молодости Маниза даже и совсем не против.

— А что тут думать? Отдай мне его дочь, Тигр. Что дернулся? Думал, — Маниз — старый, сидит себе и блядями любуется, и ничего не видит, да? Думал, я не узнаю, кого ты там у себя прячешь?

Сжимаю челюсти до хруста. Блядь. Вот оно и началось. Уродливый мир за стенами дома все-таки протянул свои мерзкие щупальца туда, куда я никого не готов был впускать. И ведь это — только первая ласточка. Маленькая такая. Почти невидимая еще.

— Отдай, Тигр. И Альбинос уже к рассвету арест с моей земли снимет. Ты же понимаешь, — по кусочку свою дочь никто не хочет получать. Думаю, ему и одного пальчика, который я пришлю для предварительных переговоров, хватит. Ну, а нет… Так на десятом точно сломается. До рассвета как раз управлюсь.

— Неделя, Маниз. Максимум. Ущерб возмещу в двойном размере, — цежу сквозь зубы, еще сдерживаясь, чтобы не раскурочить сейчас эту рожу.

— А что ты так дернулся, а, Тигр? Что, пальчиков его дочери стало жалко? Неужто так сладко ублажают они тебя, эти пальчики, что так расстроился? М? Тогда я тоже хочу попробовать, а то эти бляди ни хера уже не ублажают! Поделишься, а? Ненадолго… На недельку, а, скажем? Тебе все равно не до развлечения с малышкой будет, пока вопрос будешь решать.

— Ладно, Маниз. Пошутили и хватит. Времени нет шутки шутить. Мне лететь надо.

— Ох ты, какой дерганный стал, — обманчиво игриво надувает губы, а сам взглядом рентгеновским сверлит. — Да понял я все, расслабься. По глазам твоим понял. Только и ты, Тигр, понимать должен. Вот это, — у тебя в глазах, — это смерть твоя. Нельзя нам слабости иметь, а ты меня сейчас расстрелять, кол в жопу засунуть и на лоскутки разнести хочешь. За одно слово. Сдохнешь ты из-за нее. Из-за любой бы сдох, — слабость, ее ведь так хорошо использовать можно. Но от этой, от дочери его, — не просто сдохнешь, а херово сдохнешь, Тигр.

— Давай каждый будет решать свои вопросы, — да, мне разнести ему башку на хер хочется. И язык вырвать. За то, что посмел только о ней заговорить, в грязь свою ее втянуть, пусть даже и словами. — Сдохну, — венок принесешь. С подписью.

— Это, — уж нет, Тигр, — снова откидывается на спинку кресла и лениво усмехается. — Я к слабакам на могилки не хожу, — на хрен они мне нужны?

— До встречи, Маниз. И не парься, — ты ж меня знаешь. Я любого перегрызу. Так что насчет слабака — что-то ты погорячился.

— Смотри себя, Тигр, сам не загрызи. То, что у тебя в глазах — черная дыра в сердце. Сама разъест тебя и не подавится, если из себя не вышвырнешь.

* * *