Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 137

– А мальчики? – спросил Хашим. – Неужели ты хочешь покинуть нас? Ведь мы погибнем без тебя, о звезда, в этом мире, где все признали Аллаха и нет ни одного сторонника нашей веры! Мы уже чуть не погибли в Хире. Что мы будем делать без тебя?

Мальчики умели делать лишь одно – сражаться. Каждый из них был храбрецом, подобным горящей головне, и Джейран гордилась ими, но она предпочла бы, чтобы в будущих сражениях их возглавлял кто-нибудь другой.

Хашим изогнулся так, чтобы, всем видом являя беспредельную покорность, сбоку и снизу заглядывать ей в глаза.

– Придумай что-нибудь, о дядюшка, – обреченно сказала Джейран. – Найди для них какое-нибудь занятие… Хотя бы охранять караван… А я, разумеется, поеду вместе с ними, я их не покину…

– Хвала псам! – обрадовался Хашим.

А между тем мужчина, который лишил Джейран остатков разума и, что еще хуже, совести, продолжал красться вдоль стены, выставив перед собой джамбию с тем расчетом, чтобы нанести врагу удар без замаха, снизу вверх, и распороть ему живот, и вытащить кривым лезвием его мерзкие внутренности!

– Погоди, о Барзах, погоди!.. – бормотал он. – Я выследил тебя, о гнусный, о скверный! И если мне удастся отомстить – пост и паломничество для меня обязательны, клянусь Аллахом! И я раздам неслыханную милостыню, и ни один нищий не уйдет от меня без кошелька с золотыми динарами! И в каждом кошельке будет сто динаров… о Аллах, и увесистыми же получатся эти кошельки… драные халаты нищих не выдержат этой ноши за пазухой, и кошельки своей тяжестью прорвут ткань, и рухнут, и правоверные кинутся их подбирать, и возникнет суматоха… Нет, о Аллах, я погорячился, и довольно будет с этих голодранцев по пятидесяти динаров…

Свирепый мститель проскользнул в открытые ворота и замер, оглядывая двор.

Там было пусто.

Салах-эд-Дин затаился, прислушиваясь.

В это время дня здесь полагалось бы отдыхать в тени у водоема всем обитателям жилища, и кто-то наверняка тут был, и этот человек скрылся, оставив на ковре не только верхние шаровары и фарджию, но также и тюрбан. Причем тюрбан он не размотал и не сложил благопристойно, как подобает правоверному, уважающему в тюрбане свой будущий саван, а растянул едва ли не через весь двор.

– Может быть, я перепутал ворота? – сам себя спросил Салах-эд-Дин. – Может быть, презренный Барзах нанял не этот дом, а соседний, и лежит сейчас совсем на другом ковре у другого водоема, и его тюрбан – при нем? Но что же за неряха живет тогда в этом доме – один, без женщин и невольников, которые присмотрели бы за его имуществом?

Салах-эд-Дин выглянул из ворот на улицу и, тыча пальцем в воздух, пересчитал стоявшие вдоль нее дома.

– Не может быть – это нужный мне дом, клянусь Аллахом!.. – пробормотал он. – Но где же тогда Барзах? Что с ним стряслось? Может быть, он в приюте уединения? Но что же должен съесть человек, чтобы, спеша туда, уронить и размотать собственный тюрбан? О Аллах, этот несчастный и туфли разбросал…

Подойдя поближе к водоему, Салах-эд-Дин обнаружил и другие потерянные вещи, свидетельствовавшие о том, что их владелец предавался отдыху, не помышляя о неприятностях. Это был дорогой стеклянный кубок с заостренным дном, из тех, что втыкают в густой и высокий ворс ковра, и маленький серебряный кувшин для вина, и блюдо с финиками, и книгу аль-Мусаббихи, которую, очевидно, Барзах боялся не осилить без вина, а называлась она «Изложение религий и культов», а пространностью и весом намного превосходила Коран.

Озадаченный Салах-эд-Дин постоял немного над всем этим беспорядком.

– О правоверные! – наконец осторожно позвал он, перекладывая джамбию острием вниз и так сгибая кисть руки, чтобы клинок слился с пестрым рукавом. – Ради Аллаха, отзовитесь!

Никто не ответил ему. И тогда Салах-эд-Дин, уже догадываясь о случившемся, пошел вдоль размотанного тюрбана, и дошел до стены, и увидел на ней следы, оставленные подошвами упиравшихся сапог.

– О Аллах, за что ты караешь меня? – возопил тогда мститель. – Разве я желал дурного этому человеку? Я хотел всего лишь восстановить справедливость! А ты допустил, чтобы его похитили, и теперь его жизнь подвешена на волоске, и бедствия грозят ему! О Аллах, другие люди убьют его, а как же я? Подумал ли ты обо мне, допуская это безобразие, о Аллах?..

Стрелка на деревянной накладке водяных часов ползла чересчур уж медленно, так что аш-Шамардаль не знал, на что себя употребить – он уже полностью приготовился к посещению знатной гостьи, однако, неточно рассчитал свои усилия.

Он еще раз оглядел разложенное на столике хозяйство мага – книги, свернутые таблицы, позеленевшие медные сосуды, помеченные еврейскими письменами ножи, талисманы из числа тех, изготовление которых приписывают Сулейману ибн Дауду, хотя это и сомнительно, ибо они написаны на белом китайском шелку сирийскими письменами, китайский же шелк появился в здешних краях незадолго до пророка Мухаммада, а также ярко-красные круги, каждый весом в полритля, со строчками, подобными следам муравьев, с обеих сторон, выточенные из больших кусков карнеола.

Немало лет ушло у аш-Шамардаля на то, чтобы собрать все эти сокровища, испытать их и убедиться в их полной непокорности. Он не мог извлечь из них ни малейшей для себя пользы – и хранил для случаев, подобных сегодняшнему, когда нужно было ослепить своим могуществом человека неопытного.

Абд-Аллах Молчальник приподнял дверную занавеску.

– Я слышал в конце улицы шум, о шейх! – сообщил он. – Клянусь Аллахом, это едут франки!

– Пойди встреть их и приведи сюда! – немедленно приказал аш-Шамардаль, ибо если бы Абд-Аллах принялся повествовать о франках, это затянулось бы надолго.

И вскоре, волоча за собой непременную суконную мантию, обшитую мехом, вошла женщина преклонных лет, высокая и статная, привыкшая повелевать.

На голове у нее был белый платок, много раз перевитый, так что его складки охватывали шею, прикрывали лоб и подбородок, а также образовали на затылке нечто вроде тюрбана.

– Привет, простор и уют тебе, о госпожа! – сказал, делая два шага ей навстречу, аш-Шамардаль. И, поскольку женщина смотрела на него с недоумением, добавил на языке франков: – Добро пожаловать в это скромное жилище!

– Здравствуй и ты, о мудрец, – сердито отвечала женщина. – Я много слышала о тебе. Жаль, что твое путешествие затянулось и мне пришлось остаться в Эдессе, пока ты не вернулся.

– Разве мало в землях арабов сведущих людей? – спросил аш-Шамардаль. – Мои знания скромны и ничтожны, о госпожа. Желаешь ли ты составить гороскоп или погадать?

– Оставим гороскопы и гадания глупым девчонкам! Разве ты не получил моего письма? – строго спросила гостья.

– Я получил твое письмо, высокородная Бертранда, и я ждал твоего прихода на следующий день, как в нем было написано. Но я понапрасну прождал тебя, а потом важные дела призвали меня – и я вынужден был заниматься ими. А теперь я вернулся, и послал невольников узнать, не уехала ли ты, и вдруг оказалось – ты ждешь моего возвращения!

– Мне много рассказывали о тебе, о мудрый аш-Шамардаль, – сказала Бертранда, оглядывая помещение в поисках сидения, но видя лишь ковры и подушки. – И немалого труда стоило проведать, где ты бываешь. Я ждала бы тебя и дольше, если бы потребовалось! Никто, кроме тебя, не раскроет тайны вот этого ожерелья!

Она развязала висевший на поясе кошель и достала оттуда черное ожерелье, что, переходя из рук в руки, доставляло столько хлопот своим владелицам.

Аш-Шамардаль протянул руку – и рука его наполнилась прохладными камнями. Каждый из них он разглядел на свет.

– Это прекрасное произведение магов, о госпожа, – сказал он. – Оно – из тех предметов, через которые раскрывается доступ к Вратам огня. Разве ты не знала этого?

– Ты спроси еще, знаю ли я, что Врата огня бывают двоякого свойства! – воскликнула старуха. – И это ожерелье, как нетрудно догадаться, позволяет своим владельцам насыщаться темным и дымным, а не светлым пламенем!