Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 81

Как же попал сюда Джеван-курд? Выходит, ночной налет на караван райских беглецов совершил Ади аль-Асвад? Но где же тогда сам Ади?

Расспрашивать раненого было бесполезно. Он едва дышал. И все же Абриза взяла его обеими руками за голову и приподняла, как будто это облегчило бы его участь.

– О Джеван! Ты слышишь меня? – прошептала она. – Только не умирай, слышишь, только не умирай! Если умрешь ты – умру и я…

Прошло мгновение, и другое, и третье. Раненый, лежа в забытьи, продолжал дышать.

– Я дам тебе воды, о Джеван! – Абриза вдруг вспомнила, что среди ее добычи есть и вода. – Потерпи немного, сейчас я принесу ее!

Сбегав за бурдюком, Абриза омочила в воде пальцы и отерла губы Джевану. Потом налила в чашку – но оказалось, что курд слишком тяжел для ее рук, она не смогла приподнять его настолько, чтобы вода из кожаной чашки не пролилась мимо рта на шею, да и опасно было двигать человека с такими ранами.

Тогда Абриза набрала воды в рот и из губ в губы напоила Джевана-курда. Он пил, не осознавая своего блага.

Затем она принесла вино из фиников и, за неимением ничего лучшего, промыла им раны, стараясь не заглядывать в их глубину. Разорвав джуббу погибшего мальчика, она кое-как наложила тугую повязку – и ей стоило немалых трудов просунуть полосу ткани под широкой спиной курда.

Под этой довольно грязной повязкой края ран все же сомкнулись.

Солнце между тем поднималось все выше и начинало заметно припекать. Если раненого не погубил ночной холод, его непременно должна была погубить дневная жара.

– А вот посмотрим! – воскликнула Абриза.

Ей не из чего было соорудить над курдом палатку. Полотнища нашлись бы в избытке – но не было кольев. Аллах не был настолько милостив, чтобы, кроме сломанных ханджаров и потерянных в схватке щитов, предложить ей хотя бы два-три копья.

Абриза сбегала за холм и принесла оттуда все аба и джуббы, какие только нашлись. Затем она уселась рядом с раненым, накинув чью-то джуббу на голову и заслоняя курда собой от прямых солнечных лучей. Рядом она положила все свои припасы и взяла в рот кусочек вяленой баранины, жевать которую – долгое занятие, так что ее могло хватить на несколько дней.

Тени получилось слишком мало.

Абриза огляделась в поисках больших плоских камней, из которых можно было бы поставить невысокую стенку, достаточную, чтобы дать тень лежащему человеку. Но тут она посмотрела, откуда падают лучи, прикинула – и поняла, что вскоре островок тени появится возле холма, и в нем будет спасение для них обоих.

Откуда у нее взялись силы, чтобы, взяв раненого за ноги, медленно отволочь его к месту будущего островка, Абриза не знала. Больше она ничего не могла сделать ради его блага.

Джеван-курд все еще дышал.

Абриза отерла пену с его губ и коснулась ладонью лба. Лоб был жарким. А лицо тем не менее отливало синевой. Похоже, раненый уже унесся душой к вратам рая и приветствовал их стража Ридвана.

Всем сердцем противясь мысли о смерти, Абриза сжала виски курда, умоляя Всевышнего о его спасении, и слова христианских молитв сбивались у нее на арабский лад, и сама она не понимала, на каком языке шепчет эти безумные молитвы.

Она обещала поставить пудовую свечу перед образом Богоматери и раздать милостыню нищим у дверей мечети…

Вдруг она поняла, что не имеет права молиться Богоматери, ведь на ней даже нет креста, крест отдан непонятно кому сквозь щель между полом и крышкой люка.

Абриза подобрала мелкие камни и выложила перед собой кривоватый крест. У нее не было сейчас другого занятия, кроме как читать молитвы – и она снова заговорила вполголоса, но жара утомила ее, и она продолжала твердить слова про себя, и опять помянула всуе Аллаха…

Солнце совершало свой путь, но Абриза не видела неба и солнца. Понемногу она впала в некое небытие, утратив представление о времени.

А руки женщины тем временем обрели самостоятельную жизнь. Пальцы бродили по лицу Джевана-курда, растирая его там, где оно не было скрыто бородой, забирались под тюрбан и искали там, искали, искали каких-то скрытых под кожей бугорков, чтобы круговыми движениями разбить их, расплавить, разогнать. Глаза Абризы сами собой при этом закрылись.

Когда же она, немного опомнившись, чуть подняла веки, то увидела, что голову и плечи раненого окружает клочковатое бледно-оранжевое с сероватыми язычками сияние. Но это не удивило ее. Откуда-то Абриза знала, что это сияние непременно должно быть.

Снова прикрыв глаза, она позволила рукам спуститься туда, где плечо и грудь были перехвачены повязкой…

И вдруг она ощутила холод.

Это была не легкая прохлада тени от холма. Холод подступил сверху и снизу.

Открыв глаза, Абриза сразу же открыла от изумления и рот. Солнце близилось к окоему. Земля пустыни стремительно отдавала тепло дня и принимала холод ночи.

Абриза встала и пошатнулась. Ей хотелось в хаммам, в облако горячего пара, и чтобы умелые жаркие руки разогнали кровь в ее окаменевших ногах. Она просидела над раненым целый день, вовсе не заметив этого.

Кое-как ковыляя, она принесла толстые аба, укрыла раненого, так что осталась торчать одна борода, и улеглась с ним рядом. Уже укутавшись, она выпила верблюжьего молока и погрызла фисташек, стараясь выплюнуть скорлупки подальше.

В сущности, ей даже пить не хотелось, и только бил озноб, совершенно необъяснимый.

Джеван-курд проворчал что-то невнятное и пошевелился. По движению ткани Абриза поняла, что он положил левую руку себе на грудь. Она прислушалась к дыханию – оно было почти прежним. В темноте она не видела, выступает ли на губах пена, и провела по ним пальцем, задержав его подольше. Губы курда были сухими.

Абриза выбралась из-под аба, потянулась за бурдюком с водой и опять напоила раненого из своих губ, подумав при этом, что если он действительно пойдет на поправку, то всю воду придется отдавать ему, а ей останется только вино из фиников.

А между тем дрожь становилась все сильнее, так что в поисках тепла пришлось прижаться к раненому. И Абриза с горечью подумала, что и первый поцелуй ее губ достался губам умирающего, и первое ее добровольное объятие – ему же…

Она не поняла, когда прекратился озноб, а разбудило ее уже солнце.

Прежде всего Абриза приподнялась на локте и поглядела в лицо раненому.

Он дышал, и дыхание его было ровным, и забытье сделалось похоже на сон.

Тут только Абриза поняла, что погибли они оба.

Если бы Джеван-курд, невзирая на ее заботу, ночью умер, она завернула бы тело в распущенный тюрбан, взяла всю оставшуюся пищу и воду и пошла искать тот колодец. А теперь она обязана была остаться с этим человеком до тех пор, пока он не придет в себя и не сможет двигаться, раз уж Аллах сохранил ему жизнь. И это означает смерть от голода и жажды.

– О Ади… – прошептал Джеван-курд. – Ради Аллаха…

Абризе доводилось сидеть у постелей раненых. Человек, в теле которого три такие здоровенные дыры, не может выздоравливать так быстро, как тот, кто случайно оцарапался собственной шпорой! И все же курд не только победил смерть. Он как будто поймал огромными, поросшими длинным волосом руками ускользавшую жизнь, и притянул ее к себе, и вцепился в нее мертвой хваткой, именем Аллаха закляв ее не покидать его.

Набрав в рот воды, Абриза дала курду попить. Он сделал такой жадный глоток, что она дала ему еще. И тут он открыл глаза.

– О женщина… – сказал он. – Что это со мной?..

Испугавшись, что он попытается приподняться, Абриза уперлась руками ему в плечи, коснувшись при этом повязки, прикрывавшей рану.

Очевидно, ее пальцы чему-то обучились за минувший день. Здоровое плечо было на ощупь теплым, раненое Абриза сперва ощутила таким, будто оно налилось железом, и даже явственно увидела это железо, серое с волнистыми полосами, и это был тот индийский металл, что идет на лучшие ханджары, и даже на вид он был обжигающе ледяным.

– А вот я сейчас возьму этот клинок в руку… – услышала Абриза внутри себя женский голос, который, возможно, даже был ее собственным голосом. – А вот я сожму его легонько, чтобы не пораниться… А вот я его согрею… Вот так, вот так… А вот я переведу руку выше, к острию, потому что там металл еще холоден, как родниковая вода…