Шайтан-звезда - Трускиновская Далия Мейеровна - Страница 82

Голос уговаривал железо согреться, пальцы легонько сжимались и разжимались. Абриза положила правую руку поверх левой, накрывшей рану, и сама не заметила, как принялась, вторя голосу, бормотать вслух.

Джеван-курд замолчал и закрыл глаза, больше не пытаясь говорить. Мощное, плотное тело обмякло.

Под пальцами Абризы, гулявшими по плечу, груди и даже животу раненого, происходило какие-то движение. Было так, словно кончики чьих-то пальцев пытаются прикоснуться к ее ладони изнутри, сквозь кожу курда, и отдаляются, и появляются вновь.

И вдруг возник небольшой, упругий кулачок.

Он усердно пробивался изнутри к руке Абризы, вздрагивая и как бы плавая там, под кожей. Но когда она окружила его пятью остриями нацеленных пальцев, так, что ему некуда было деваться, он отказался выходить на поверхность.

Все это время Абриза не меняла повязок, чтобы не тревожить ран курда. Но сейчас, когда пальцы встревожились, когда обе руки взволновались, она и подумать не успела, как, нашарив спрятанную в поясе раненого маленькую джамбию, срезала пропитавшуюся кровью ткань.

Ран не было. Они затянулись прозрачной пленкой, отливающей розовым, и под ней было видно, что края еще не сошлись окончательно, что в глубине каждого рубца лежат, подобные маленьким жемчужным ожерельям, нити пузырьков, каждый величиной с мушиную головку.

Абризе было не до пузырьков.

Она глядела на округлый бугор, торчащий посреди волосатого живота, как раз там, где шла снизу полоса мужской шерсти, устремляясь чуть ли не к подбородку.

Откуда-то она, знала, что ее пальцам не управиться с этой мерзостью, но сама она – не бессильна!

Там, натянув кожу, скопился белый гной.

Абриза уткнула в вершину бугра острие джамбии и ударила по своему кулаку, сжимавшему рукоять, другим кулаком. Гной брызнул прямо ей в глаза. Она еле успела зажмуриться.

Не испытав при этом ни страха, ни отвращения, и лишь наскоро утершись рукавом, молодая женщина сжала плоть вокруг разреза, выдавливая остатки гноя. Казалось бы, все ей удалось выгнать на поверхность скользящими движениями пальцев, и пошла уже жидкая сукровица с немногими темными сгустками, но руки чувствовали – дело не доведено до конца.

Что-то еще было в этом плотном животе, до чего пальцы не могли добраться.

Аблиза легла грудью на бедра Джевана-курда, приблизила губы к ранке, обжала ее вокруг ладонями и резко втянула в себя сукровицу.

Что-то внутри подалось, как бы подскочило вверх – и рот ее наполнился плотной, как похлебка с ячменной мукой, и отвратительной на вкус дрянью.

Абриза выпрямилась и как можно дальше выплюнула то, что попало ей в рот. Даже не посмотрев на свой плевок, чтобы ее не замутило, она схватила бурдючок с вином из фиников, как следует прополоскала рот и, убедившись, что дурной вкус исчез, сделала большой глоток.

И от вина-то ей сделалось неладно. Оно пропиталось запахом бурдюка, и этот кислый кожаный запах оказался даже хуже запаха верблюда, а он приводил Абризу в бешенство.

Потом она опять склонилась над курдом и выдавила из ранки остатки гноя. Пальцы, прислушавшись, сообщили ей, что опасность миновала и в теле раненого царит спасительное тепло.

На всякий случай она промыла вином и рубцы, и рану от гнойного нарыва, а потом наложила на них новую повязку. А между тем уже наступил вечер, подполз ночной холод, а вместе с ним Абризу одолела невозможная усталость. Легкий озноб привязался к ней, и если бы у нее была кожаная коробочка с кремнем и прочими принадлежностями для разведения огня, она бы согрела себе хоть вина.

Абриза подумала, что такая коробочка может быть у тех мертвецов за холмом, которых она обшаривала в поисках пищи, но не огня.

– Подожди меня, о Джеван, – обратилась она к раненому, как будто он мог ее слышать. – Я попробую развести огонь и согреть еду… иначе я умру… Подожди меня еще немножко!

– Во имя Аллаха… – отвечал курд, и непонятно было, бредит ли он, или говорит, осознавая сказанное.

Абриза поднялась и, совершенно обессилев, побрела к холму. Каменистая почва под ногами почему-то была теплой, а голову и вовсе охватил жар. Колени подогнулись, Абриза опустилась наземь и ощутила блаженство.

Благодетельный сон снизошел на нее.

Когда она проснулась, солнце стояло низко у окоема. Абриза приподнялась на локте – и обнаружила, что укрыта джуббами и аба. А рядом, повернувшись к ней спиной, преклонил колени на разостланном коврике некий человек и старательно славил Аллаха.

Потребовалось время, чтобы она осознала: этот человек – Джеван-курд, и он до такой степени пришел в себя, что вопит призывы и хвалы на всю пустыню.

– О Джеван! – воскликнула она.

Прервав молитву, курд с неудовольствием обернулся к ней.

– Погоди, о женщина! – приказал он. – Мне немного осталось.

От прославления Аллаха он перешел к изъявлению покорности Всевышнему и завершил молитву. Но, когда он встал с колен, Абриза опять спала.

Этот странный и блаженный сон затянулся надолго.

Проснулась Абриза оттого, что ее не слишком сильно, но и не слишком бережно трясли за плечи.

– Поднимайся, о женщина, возблагодари вместе со мной Аллаха! – требовал курд. – Нельзя же столько спать!

Солнце близилось к зениту. На голову Джевана-курда была накинута джубба и он заслонял собой Абризу от горячих лучей.

Абриза села.

Местность вокруг немного изменилась. Она не сразу поняла, что исчезли тела мальчика и еще двух убитых. Но появился холмик из тех камней, что покрупнее. Очевидно, курд нашел что-то, способное заменить заступ и лопату, и, как умел, похоронил одного мертвеца, а других оттащил туда, где они не огорчали бы взгляда.

Кроме того, он раздобыл кремень и кресало, выложил из камней небольшой очаг и даже что-то на нем сготовил, судя по уголькам.

– Как это я проспала всю ночь и утро до полудня? – удивилась Абриза.

– Ночь и утро до полудня? – переспросил Джеван-курд. – Ты – бесноватая, о женщина, или твой разум от бедствий улетел? Клянусь Аллахом, ты спала ночь и день, потом еще ночь и еще день, а потом еще одну ночь! А если бы я не разбудил тебя, ты и дальше бы спала!

– Погоди, о Джеван, дай мне понять, что со мной произошло! – прикрикнула на него Абриза, к которой вернулись и прежние силы, и задиристый нрав. – Я пошла к холму, чтобы найти на тех мертвецах коробочку с принадлежностями для огня. Как же я оказалась здесь?

– Я принес тебя, о несчастная, – объяснил курд. – Когда ты ушла, я лежал без движения, но видел и слышал тебя. Настала ночь, а ты не возвращалась. Тогда я подумал – а почему это, ради Аллаха, я боюсь пошевелиться? Я приподнялся, встал и пошел. Твое платье я заметил издали, и благодари Аллаха, что он дал тебе надеть в эти дни желтое платье! Если бы на тебе было красное или черное, я бы не заметил тебя на склоне холма.

– Что же было потом?

– Потом я хотел приподнять тебя, и я согнулся, и подвел под тебя руки, но мне помешал выпрямиться мой живот, – хмуро признался курд. – Вернее, у меня пропала та сила, которая должна быть у мужчины в спине и животе. Я пошел, принес теплые аба, укрыл тебя и лег с тобой рядом прямо на том склоне.

– Ты не разбередил свои раны? – забеспокоилась Абриза.

– О каких ранах ты мне тут толкуешь, о женщина? – высокомерно спросил Джеван-курд.

– У тебя были разрублены грудь, плечо и досталось животу, о несчастный! – воскликнула Абриза. – Я уж боялась, что ты помрешь, и сидела с тобой, и лечила тебя чем могла.

– Грудь, плечо и живот? Аллах отнял у тебя разум, о женщина! – возмутился курд. И с силой хлопнул себя кулаком по мощной волосатой груди. Очевидно, это не вызвало у него не то что боли, а даже неприятного ощущения, что было по меньшей мере странно.

– О Джеван, о бесноватый, что ты делаешь? – закричала Абриза. – Еще и трех дней не прошло, как у тебя вот тут и вот тут все было разворочено и окровавлено! Потрогай свои шрамы, о несчастный!