Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 85

- Может, он и видит, Ленчик, никто не может знать...

- А сейчас, - сказал Джон Ашбери, когда шум стих, - я прочту вам несколько своих стихотворений. Конечно, я не так крут, как Маяковский... 

Зал дружелюбно рассмеялся.

После перерыва группы разрушали стены и наши барабанные перепонки, так как "СиБиДжиБи" была слишком маленькой дырой для их слоновьей силы усилителей. Несколько дней после этого мероприятия у меня звенело в ушах. Ричард Хэлл был не в форме, может быть, долгое время был на драгс. Я видел Хэлла в куда лучшие дни. Элвис Костэлло, уже тогда селебрити, понравился мне рациональной эмоциональностью умненького очкастого юноши, пришедшего в рок, как другие идут в авиацию или в танковое училище. Кроме объявленных групп в программе были и необъявленные.

В третьем отделении должны были опять читать поэты. Я пошел в туалет. На лестнице, спускающейся к туалету, аборигены курили траву, засасывали ноздрями субстанцию, более похожую на героин, чем на кокакин, и вообще совершали подозрительные действия: выпяливали глаза, шушукались, садились и вставали, вдруг подпрыгивали. Вели себя нелогично. Возможно, таким образом на них действовал алкоголь или же редкие драгс. Меня их личная жизнь не касалась, я независимо прошел в туалет. В мужском, даже не потрудившись запереться, спаривались. Он сидел на туалетной вазе, она - на нем. Тряпки. Ляжки. Ее крупный зад.

- Я извиняюсь - сказал я.

- Пойди в женский, - посоветовал он мне дружелюбно, высунувшись из-под ее подмышки и вытащив щекой на меня часть ее сиськи.

Я пошел в женский. Заперто. Пришлось выстукивать оккупантшу. Вышла смазливая блондиночка в ботиках на кнопках. Такие лет тридцать назад носила моя мама.

- Ты что, pervert*? - спросила девчонка, оправляя черный пиджак. - Тебе нравится писать в женском?

- В нашем ебутся - сказал я.

- А-ааа! - присвистнула девчонка понимающе. - Lucky bastards!**"

Когда я вернулся в зал, на сцене находился Вознесенский и читал по-русски, то свистящим шепотом, то громким криком свое обычное: "Я Гойя, я Гойя, я тело нагойя..." и размахивал руками. Половина зала слушала его, ничего не понимая. За столами беседовали. Две девушки из бара приносили напитки, с трудом вынимая ноги из людской жижи. Толпа уже успела совершить лимитированную революцию, растоптала канатики и влилась в щели между столов. Три вышибалы - стражи порядка, исчезли. Может быть, их растоптали и съели.

Гинзберг сидел рядом с Ленькой, и они вполголоса беседовали, наклонившись друг к другу. Я сел на свой стул, на него, пустой, облизываясь, глядела дюжина нечистых.

- Андрэй задержался на обеде с издателем, - пояснил Гинзберг. - У него выходит книга стихов в переводе. С предисловием Эдварда Кеннеди.

Я подумал, что какое ебаное отношение Эдвард Кеннеди имеет к стихам Вознесенского, но от вопроса воздержался, ибо ответ Гинзберга, несомненно, опять отошлет меня к важному делу борьбы за мир. И я ничего не смогу возразить против мира, Эдварда Кеннеди, Вознесенского и Гинзберга.

Закончив читать, Вознесенский пробрался к нам.

- Хотите, Андрей, посмотреть на разложившийся Запад крупным планом? сказал я, наклонившись к уху советского поэта. - Спуститесь в туалет. Taм ебутся.

Он смущенно захихикал, а я, выразив таким неуклюжим образом мою неприязнь к нему, откинулся на стуле. Меня тронули за плечо.

- Эй, вы говорили по-русски? - спросил юноша с зелеными волосами, худой, высокий и большеносый.

- По-русски.

- Слушай. Ты можешь мне сказать, кто был этот парень Маяковски?

- Не is fucking Great!*

Я ему объяснил, как мог.

МУТАНТ

В те времена Жигулин был работорговцем. Торговал молодыми, красивыми и хорошо сложенными девушками. Выискивал их в диско, ресторанах и барах Нью-Йорка и переправлял в Париж, где продавал модельным агентствам. Прибыв в Париж, они останавливались в моем апартменте. Нет, я не получал проценты за мое гостеприимство, я уступал часть моей территории из любопытства и в надежде на бесплатный секс...

Она появилась в моих дверях, одетая в глупейшие широкие восточные шаровары из набивного ситца в выцветших подсолнухах, на больших ступнях растрескавшиеся белые туфли на каблуках. На плечах - блуджинсовая куртка. Бесформенная масса волос цвета старой мебели. От нее пахло пылью и солдатом. Из-за ее плеча выглядывала маленькая красная физиономия парня, державшего в обеих руках ее багаж.

- Я - Салли, - сказала она. Улыбнулась и облизала губы. - А ты Эдвард?

- Ох, это я... Куда же ты исчезла, Салли? Ты должна была появиться четыре часа назад? Мне есть что делать помимо ожидания Салли из аэропорта...

Она радостно улыбнулась.

- Я ездила смотреть апартмент Хьюго. - Она обернулась к парню.

- Да. Мы ездили смотреть мой апартмент.

В глазах Хьюго я увидел страх. Может быть, она сказала ему, что я ее отец.

- Спасибо, Хьюго, за то, что ты привез ее, - сказал я сухо. - Гуд бай, Хьюго. Салли идет принимать ванну.

Он ушел, как осужденный уходит в газовую камеру. Я закрыл дверь и поглядел в ее лицо более внимательно. Она опять широко улыбнулась и гостеприимно показала мне зрачки цвета шоколада без молока. Я не нашел никакой воли в них. Ее глаза были глазами коровы. За месяц до приезда Салли я достаточно насмотрелся на коров в Нормандии. Я понимал теперь, почему четыре часа прошло между телефонным звонком из аэропорта и появлением Салли в моем апартменте.

- Я хочу, чтобы ты приняла ванну, - сказал я. - Сними с себя немедленно эти ужасные тряпки.

Она сняла.

- А Саша придет повидать меня? - спросила она, когда я вышел из моей крошечной ванной, где приготовлял ее омовение.

Она стояла совсем голая и большим пальцем одной ноги потирала щиколотку другой. Вокруг на полу валялись ее одежды. Сняв, она лишь уронила их на пол.

- Нет. Саша не придет. Он звонил сегодня трижды. Мы волновались, куда ты могла исчезнуть из Шарль дэ Голль... Он очень зол на тебя. Ты сделала любовь с Хьюго?

- Он хороший парень, этот Хьюго, - сказала она. - Нет, я не делала. У него очень маленькая комната на последнем этаже. - Она задумалась на некоторое время. - Вид из окна, однако, приятный... Нет, я не делала, повторила она и потерла еще раз ступню о ступню.