Жалобная книга - Фрай Макс - Страница 118

– Мне почему-то кажется, что уйти, не оставив тебе ни единой игрушки на память, это какая-то совсем уж запредельная подлость, – вдруг признается он. – Оно и само по себе подлость – уходить от тебя в полную неизвестность, но тут уж ничего не попишешь: судьба, от которой я не откажусь. Сама же нагадала мне “апофеоз алхимической карьеры”, ну вот и…

– “Игрушка на память”, говоришь? – ухмыляюсь. – Ну-ну.

– Послушай, – просит, накрывая мою руку горячей ладонью. – Ну, я же не дурак, знаю, что если не вернусь, тебе будет несладко. Возможно, поначалу – невыносимо. А тут отличная возможность вместо собственных дней, часов и минут…

– Можешь не продолжать, – говорю. – И так понятно… Ладно, давай сюда твой Знак. Кто я такая, чтобы отказываться от “игрушки на память”? И зарекаться не стану, может быть, даже поиграю в нее как-нибудь, если совсем уж невмоготу… Давай, не тяни, а то снова передумаю. На некоторых неделях у меня не то что семь, дюжина пятниц случается.

– Да уж, знаю я твои пятницы, – смеется. – Ради тебя я даже не буду затевать настоящий ритуал. Зачем тебе весь этот церемониальный выпендреж, правда?..

Встает, оглядывается по сторонам, уходит в комнату, возвращается оттуда с лоскутом цветной бумаги и свечой. Приносит из ванной пинцет. Достает из буфета маленькое блюдце для варенья и деревянную зубочистку. Критически оглядывает все это барахло, бормочет: “Ладно, сойдет”, – и снова усаживается рядом со мной.

Зажигает свечу, достает из кармана складной нож, тычет им в собственный палец, словно кровь на анализ сдавать собрался. Не поморщившись, выдавливает из ранки крупную темно-алую каплю, использует зубочистку как стило, старательно выводит на клочке бумаги сложносочиненный зигзаг с петлей на конце. Ничего похожего сроду не видела, но запомнить, пожалуй, будет несложно.

– Разглядела? – спрашивает.

Киваю.

– Очень хорошо.

Кладет бумажку в блюдце, подносит к ней свечу. Поджигает. Священный знак наш пылает недолго, но страстно: языки пламени переливаются всеми цветами радуги, взмывают к потолку, да еще и искрами разноцветными плюются, словно мы не крошечный лоскут бумаги жжем, а фейерверк затеяли.

– Теперь, – говорит мой прекрасный наставник, – тебе придется съесть пепел. Это совсем не противно, клянусь.

Гляжу на него изумленно. Съесть пепел – это, на мой вкус, перебор. Уж не разыгрывает ли он меня напоследок? Маленькая месть за то что выкобенивалась; кажется, вполне в его духе. Сейчас поглумится немного, потом сменит гнев на милость, и сделает все, как положено.

Но рыжий Иерофант мой так печален и строг, что я покорно беру блюдце и слизываю горстку темного, теплого еще пепла. Вкус у него, как ни странно, немного терпкий, с едва заметной кислинкой. Вот уж не подумала бы…

Вылизав блюдце дочиста, как голодный котенок, ставлю его на стол. Гляжу вопросительно, дескать, что дальше?

– Вот, собственно, и все, – улыбается. – Теперь этот Знак – часть тебя. Захочешь – не забудешь. Более того, чертить его на собственной ладошке тебе не придется. Достаточно сосредоточиться, разглядывая жертву, и представить себе Знак. А когда захочешь завершить путешествие, нужно просто вспомнить, как он выглядит. Это очень легко: Знак сам придет на помощь… Я бы, конечно, посоветовал тебе ставить первые эксперименты только в обществе более опытных накхов , но ты ведь все равно сделаешь по-своему. Знаю я тебя… Ну, будем надеяться, ты и в одиночестве не пропадешь. Да и с чего бы?

– Может быть и не стану делать по-своему, – возражаю растерянно. – Да и вообще вряд ли когда-нибудь… Ладно, действительно, чего зарекаться? Там видно будет. Ты лучше обними меня, если тебе не пора уходить, ладно?

– А как ты думаешь, ради чего я так упростил ритуал? – смеется. – По-хорошему, я чуть ли не час должен был лопотать всякие церемониальные речи, и только потом… Ну да, я просто решил сэкономить время: оно нам с тобой пригодится. Иди сюда, солнышко. Я – удивительный мерзавец, меня пристрелить бы как бешеную собаку, а не целовать, но ты все равно иди сюда: пристрелить – это всегда успеется, дурное дело нехитрое.

Он был столь милосерден, что вытряс из меня душу и вытянул все жилы, измотал, иссушил, опустошил, так что к моменту его ухода у меня не оставалось сил на подлинное страдание. Я просто тупо пялилась в потолок и думала: “Ну вот и все, ну вот и все”, – не слишком вникая в смысл слов, почти наслаждаясь их звучанием, почти упиваясь необходимостью проговаривать про себя дурацкую эту мантру.