Крадущаяся Тьма - Флевелинг Линн - Страница 93

за все бесконечное время, что прошло с момента его пленения, кожа Алека ни разу не была поцарапана, ни единая капля крови не была пролита. Но внутри у него все болело.

О да. Очень болело.

Дирмагнос, Иртук Бешар, это олицетворение кошмара, сжимала его своими иссохшими бедрами, гладила шелушащимися пальцами в гротескной пародии на страсть; она насиловала его разум, вырывая у него воспоминания. Потом, когда все кончилось, она поцеловала юношу, всунув меж его стиснутых губ свой похожий на обрывок истлевшей кожи язык.

В этих пытках ей помогал некромант, Варгул Ашназаи, и Алек вскоре начал бояться его в глубине души больше, чем Иртук Бешар или Мардуса. Дирмагнос с жаром предавалась этим похожим на галлюцинации издевательствам, но стоило ей их прекратить, и Алек переставал для нее существовать. Понять Мардуса было труднее. Это он распоряжался пытками и задавал вопросы, глядя на Алека пустыми бездушными глазами; когда он называл очередную гнусность, которую надлежало выполнить его подручным, голос его оставался по-отечески ласковым. В остальное же время он обращался с Алеком со странной смесью отстраненности и сочувствия, почти любезностью. В моменты самых невыносимых страданий юноша ловил себя на том, что непроизвольно обращает взгляд на Мардуса в поисках спасения.

Ашназаи был иным. В присутствии других некромант оставался бесстрастным, но стоило ему оказаться с Алеком наедине, и из него, как разъедающая кислота, выплескивалась ненависть.

— Из-за тебя и твоего мерзкого сообщника в ту ночь в Вольде я лишился великих почестей, — шипел он в ухо Алеку, когда тот, дрожа, лежал в темноте после издевательств дирмагноса. — Сначала я мечтал лишь о том, чтобы убить тебя, но теперь Прекрасный даровал мне возможность более изобретательной мести.

И действительно, он был изобретателен; при виде его Алек испытывал даже больший ужас, чем при появлении остальных. Ашназаи не оставлял следов, не проливал крови — вместо этого он использовал причиняющие невообразимые страдания заклинания, приправляя их подробными описаниями убийств в «Петухе», в которых он принимал участие.

— Как жаль, что в ту ночь ты не вернулся пораньше, — шептал он. — Старуха не вымолвила ни слова, но как же выклянчивал жизнь ее сын! А девчонка! Держалась гордо, пока старой ведьме не отрубили голову, а потом начала визжать, так что огромные груди заколыхались. Ребята хотели позабавиться с ней прямо там, на залитом кровью полу…

Безмолвный и неподвижный в магических путах, Алек мог лишь дрожать, когда Ашназаи холодной влажной рукой проводил по его груди.

— Ты никогда не обладал ею прямо на полу, а, малыш? Нет? Ну что ж, там случились другие вещи. Чик-чик, и все головы украсили каминную доску. Должен сказать, твоя реакция была как раз такой, на какую я надеялся. Я тогда чуть не прибавил и твою голову к коллекции, но потом придумал более… как бы это сказать? — Некромант снова провел рукой вниз по груди Алека; на его лице было выражение мечтательного наслаждения. — Более удовлетворительную месть. Ты мне заплатишь за все хлопоты и к тому же еще и другим образом пригодишься.

Намек был ясен. Вспоминая о телах, которые видели Микам и Серегил, с рассеченной грудью, ребрами, разведенными в стороны, словно крылья, Алек жалел, что его не убили той же ночью.

Пытки все продолжались и продолжались, и когда через несколько дней палачи оставили его в покое, Алек наконец понял, почему Нисандер так мало сообщил им с Серегилом. Мучители вырвали у него все, что он знал, хотя это и оказался всего лишь обрывок пророчества.

— Ну вот и все. Молодец, Алек, — улыбнулся ему Мардус, когда дирмагнос оставила юношу. — Но твой Хранитель мертв, эта таинственная четверка, о которой он говорил, разъединена, сломана. Бедняга Серегил. Хоть он и бросил тебя под конец, он, должно быть, все же испытывает угрызения совести из-за того, что принес своим друзьям столько несчастий.

Лишенный даже проблеска надежды и остатков гордости, Алек мог лишь отвернуться и плакать.

После того как пытки прекратились, ежедневным источником страданий Алека стали солдаты. Среди них особенно отличались капитан Тилдус и его головорезы, еще в Вольде издевавшиеся над юношей. Помня уроки Серегила. Алек попытался найти среди них слабое звено, человека, испытывающего хоть что-то похожее на сострадание, но Мардус старательно отобрал свою личную гвардию.

Жестокие, лишенные всяких человеческих чувств, они собирались у двери и прислушивались, когда Алека пытали. Теперь они выволакивали его на палубу для ежедневной прогулки в соответствии с приказом Мардуса, стояли над ним, принося еду, насмехались, когда юноше приходилось просить ведро, чтобы облегчиться. Мало кто из них говорил по-скалански, но они умудрялись сделать свои грубые шутки и оскорбления понятными. Некоторые давали волю рукам и только хохотали, когда Алек начинал отбиваться.

Хуже всех был волосатый звероподобный парень по имени Госсол. Во время короткой схватки в «Петухе» Алек ударил его рукоятью рапиры и выбил передние зубы. Госсол теперь держал на него зло и особенно издевался при каждой возможности.

На утро шестого дня на борту пленимарского корабля Госсол явился за Алеком без напарника. Единственного взгляда на него юноше было довольно, чтобы приготовиться к неприятностям.

— Пошел, человек-мальчишка, — приказал Госсол на ломаном скаланском. скаля пеньки зубов. Он поднял плащ, единственную одежду, кроме набедренной повязки, которую оставили Алеку.

Алек понял. Головорез хотел, чтобы он потянулся за плащом.

— Пошел быстро, сешка Мардус не любить ждать, — дразнил его Госсол.

— Брось его мне, — сказал Алек, протягивая руку. Госсол зловеще улыбнулся. Прислонившись к двери, он игриво встряхнул плащом.

— Нет. Ты пошел, человек-мальчишка. Быстро. Поднявшись на ноги, Алек осторожно потянулся за плащом. Госсол отдернул его и захохотал, когда Алек отпрыгнул назад.

— Что? Боишься Госсол, человек-мальчишка? — Он снова протянул Алеку плащ и снова отдернул его, потом двинулся на юношу, оттесняя его в узкий промежуток между койкой и стеной. — Ты бойся, хорошо. Ты сломал рот Госсол. Шлюхи разве любят такой рот? А? Ты знаешь шлюх, я думаю. — Он сделал непристойный жест. — Шлюхи не любят сломанный рот. Может, ты любишь, а?

С силой отшвырнув Алека к стене, он навалился на него всем телом и грубо поцеловал в губы. Алек отчаянно сопротивлялся, но Госсол крепко держал его одной рукой, а другой ухватил его за сосок и больно ущипнул.

Зарычав от боли, Алек перестал бороться с тяжеловесом и вместо этого укусил его за губу.

Госсол отшатнулся и занес кулак, но Алек опередил его. Как только его рука оказалась свободной, он ударил не ожидавшего этого стража в лицо и с радостью ощутил, как треснули кости сломанного носа.

Разъяренный Госсол накинулся на Алека, швырнул его на жесткую койку и начал душить. Алек уже задыхался. когда кто-то ворвался в каюту, сыпля пленимарскими проклятиями.

Тилдус оттащил ослепленного гневом солдата, сильно двинул ему в челюсть и толкнул в руки стражников, стоящих у двери.

— Проклятие на тебя, мальчишка-дурак! — завопил он, увидев на лице и груди Алека кровь, потом бросил какой-то приказ солдату, ожидающему на трапе за дверью, и снова накинулся на Алека: — Если кровь твоя, ты сдохнешь так же, как Госсол! Пораненный ты не годишься. Мардус разделает тебя, как угря, и съест на ужин твою режари!

Стражник принес ведро воды и тряпку, и Тилдус принялся отмывать юношу, внимательно высматривая, нет ли на нем ран. Пока грубые руки вертели его во все стороны, Алек размышлял над тем, о чем проговорился капитан: Мардусу нужно, чтобы его кожа не пострадала, чтобы кровь не пролилась. Это объясняло, почему его пытали такими изощренными способами, но для чего — оставалось неясным.

Закончив, Тилдус толкнул Алека на койку и бросил ему плащ.

— Тебе, недоносок, сегодня повезло. Никаких повреждений.

— Действительно, повезло. — Подняв глаза, Алек увидел Мардуса, стоящего в двери; из-за его спины выглядывал Варгул Ашназаи. — Как я понимаю, тут произошла какая-то неприятность. — Мардус бросил на Тилдуса зловещий взгляд.