Тайна Богов - Вербер Бернард - Страница 88

Его пение восхищает нас и успокаивает.

Мы находим в капитанской каюте скатерть, тарелки и приборы и садимся за стол. Приятно отдохнуть после того, как пережил такое.

Первое блюдо Афродита приготовила из вяленого мяса цыпленка, пожарив его молнией из анкха. Она подала его с финиками и инжиром в оливковом масле. В соусе плавают кусочки хлеба. Я с отвращением отталкиваю тарелку.

– Тебе не нравится? – спрашивает Эдип.

– Я не ем детей.

Эдип удивляется, и я объясняю.

– Любое живое существо имеет право стать взрослым.

Афродита растрогана.

– Значит, ты не ешь ни телятины, ни мяса молодого барашка, ни молочных поросят? Ни даже яиц?

– А икру ты тоже не ешь?

– Яйца – это не дети, – уточняю я.

– Но этот цыпленок уже умер, и он не оживет, оттого что ты не станешь его есть, – говорит Орфей.

– Даже на Земле-1 отказ есть детенышей ни к чему не привел, – добавляет Эдип.

– Вовсе нет. В мое время пищевая промышленность была полностью компьютеризирована, и производство соответствовало спросу потребителей, – говорю я.

– Это только так кажется, – возражает Орфей, – Ведь эти твои компьютеризированные производители не стали выпускать мальков в воду, чтобы те стали взрослыми рыбами. Заметив, что спрос изменился, они просто стали производить меньше рыбы. Вот и все.

Эдип кивает, поддерживая его слова.

– Не существует ни одного сценария, согласно которому этот цыпленок мог бы стать взрослой птицей. Его судьба была определена с рождения.

Афродита тоже отодвигает тарелку. Теперь она ест только хлеб, размоченный в вине.

– Ни один цыпленок представить себе не может, что такое человек, по воле которого он рождается и умирает.

– А что, если бы человек мог говорить с цыпленком, объяснить ему? – говорю я.

– Он бы только испугал его. Цыпленок разгневался бы на человека за смерть своих братьев и сестер, родителей, убитых лишь для того, чтобы человек мог насладиться его вкусом и набить себе живот.

Обед продолжается в тишине. Я вспоминаю войну, людей, погибавших на бойнях.

Я вспоминаю слова Люсьена Дюпре, когда он еще был просто богом-учеником. Он встал и провозгласил: «Мы считаем себя богами, а на самом деле у нас та же власть, что у забойщика свиней». И он стал богоубийцей ради того, чтобы мы осознали необходимость защитить смертных от власти богов.

Он считал, что нужно убивать убийц. Странно. Но логично.

Орфей встал. Глядя на восток, он сказал:

– На самом деле главный вопрос таков: почему Бог, истинный Великий Бог, никогда не показывался своим созданиям?

– Если бы он и показался им, никто ему не поверил бы. Нам уже подсовывали столько идолов и истуканов, что Истины никто не заметил бы. Разве он был бы круче выступающих на стадионах, набитых сотнями тысяч зрителей, певцов, чьи концерты транслируют на весь мир в прямом эфире? Разве его слова, обращенные к людям, были бы увлекательней, чем мировой чемпионат по футболу? На наши чувства обрушилось столько впечатлений, что мы уже ничего не чувствуем. Как язык, обожженный жгучим перцем, перестает ощущать тонкий вкус.

– Да… Только если Бог появится на большом стадионе, и его покажут в прямом эфире.

– И еще салют и спецэффекты, как на последних рок-концертах.

– И говорить он должен достаточно интересно, чтобы зрителю не захотелось переключить телевизор на другой канал.

Эдмонд Уэллс вздыхает.

– От него бы тут же потребовали доказательств, что он Бог, и чтобы он ни говорил и ни делал, всегда найдутся те, кто скажет, что все это вранье.

– Даже если он будет десятиметрового роста?

– Публика пресыщена. Кино уже использовало множество подобных приемов. Разве что Бог создаст собственную индустрию спецэффектов.

– Да, все это отбивает охоту появляться на публике…

– Он захочет, чтобы зрители сами пришли к нему.

– Что мы и делаем.

– А если говорить серьезно, чего вы ждете от этого путешествия? – спрашивает Афродита.

– Я хотел бы найти отца, – говорит Эдип. – Тот, кто находится на вершине Второй горы, – Отец наших отцов. Мы все его дети, и должны вернуться к своим истокам.

– А я, – говорит Орфей, – хотел бы найти Эвридику. Женщину, которую я люблю.

– Но мне кажется, – с любопытством спрашивает Эдмонд Уэллс, – что ваша Эвридика заточена в аду.

– Великий Бог обладает властью над всем миром. В том числе и над адом. Я буду просить его помощи.

– Я хочу встретить Любовь, которая породила все остальные любови, – вступает Афродита. – Потому что, если на этой горе Кто-то есть, и этот Кто-то создал Вселенную и не дает ей погибнуть, значит, он ее любит. И вся остальная любовь произошла от этой огромной Любви Первого Творца к своему творению.

Она приносит нам чай и сушеные фрукты. Мы едим.

– А ты, Мишель? Что ты надеешься найти там, наверху?

– Ничего. Зевс показал мне мощь пустоты. Я думаю, что наверху, преодолев массу препятствий и пережив множество приключений, мы обнаружим пустое место. И это будет лучшая шутка мироздания. Все ради… ничего.

Молчание.

– А если там все-таки что-то есть?

– Тогда это будет переход к новой тайне. Орфей уходит на нос корабля. Вдруг он издает крик:

– Вот она! Вот она! Я вижу!

Мы выбегаем наружу. Туман рассеялся, и перед нами Вторая гора.

– Видите, – взволнованно говорю я, – я вас не обманул. За Первой горой – Вторая. За горой Зевса, 8, - гора Бога-Творца, 9.

И я смотрю во все глаза, чтобы ничего не упустить из этого величественного зрелища. Мы стоим в молчании, сознавая, что там, наверху, возможно, находится ответ на все наши вопросы.

Эта Вторая гора не так широка в основании, зато она выше и более отвесна, чем Первая. Ее склоны отливают синевой. Вершину скрывает плотное облако. Мы чувствуем, что перед нами последний, самый важный отрезок пути. Даже слепой Эдип стоит, обратив лицо к горе.

– Быть может, Он там, наверху… – говорю я.

– Боюсь, мы будем разочарованы, – осаживает меня Эдмонд Уэллс. – Как тогда, когда смотришь на фокусника и страстно хочешь понять, как он это делает. А когда узнаешь секрет фокуса, говоришь: «А-а-а, вот в чем дело…».

Вдруг молния прорезает облако, скрывающее вершину горы.