Единственная наследница - Модиньяни Ева - Страница 74

Мария опустилась в стоявшее возле окна кресло, ошеломленная всем тем, что окружало ее. Не волшебство ли это? В балконной двери, которая выходила на террасу, гасли последние солнечные лучи и загорались звезды. Песня сверчков ласкала голубой бархат ночи, и легкий ветерок колыхал занавески.

– Что же ты не спускаешься на ужин? – застал ее неподвижно сидящей Чезаре. – Все готово. В чем дело? – забеспокоился он. – Что с тобой?

– Мне не по себе, – сказала она ему. – Эта женщина смотрит на меня, словно я бог знает кто.

– Эта женщина, имей в виду, будет обслуживать тебя как хозяйку, – раздраженно ответил Чезаре, готовый смести все преграды, могущие помешать его воле.

– Дело не в этом, – упрямилась она. – Мне надо самой понять, кто же я. Я потеряла себя. И это ужасно.

Чезаре закрыл балконную дверь, задернул занавески и включил лампу с золотисто-желтым абажуром, излучающим мягкий свет. Поглядел на Марию, подошел к ней и поднял с кресла, обняв ее.

– Я не знаю слов, которые говорят женщинам, – начал он, крепко сжав ее в своих объятиях. – Не знаю также, буду ли я испытывать завтра к тебе то, что сегодня доводит меня почти до безумия. Но надеюсь, что да: столько радости ты мне даешь. Хочешь, я женюсь на тебе? – спросил он с той серьезностью, с какой всегда решал исход дела.

– Ты ведь знаешь, у меня есть муж. – Воспоминание о Немезио смутило ее еще больше.

– Я могу расторгнуть твой брак когда захочешь, – твердо сказал он. – Достаточно, чтобы ты поручила мне это.

– Ты можешь все, – сказала она, чувствуя, как млеет в его объятиях, не в силах противиться ему ни в чем.

– Не все, – уточнил Чезаре, глядя на нее страстным взглядом, – но я могу многое. Ничто не помешает мне расторгнуть твой брак, если ты согласна принадлежать мне.

– Нельзя расторгнуть то, что соединено богом, – возразила она, покачав головой. Это было невозможно для нее, потому что она сама не могла перечеркнуть свой брак с отцом Джулио. Немезио перевернул ее жизнь, и забыть этого она не могла.

– Бывают веские причины для того, чтобы расторгнуть брак, – продолжал настаивать он. – Джузеппина говорила мне, что твой муж пользовался твоей доверчивостью, что он обманывал тебя.

– О, нет, прошу тебя, – вспыхнула она, – оставим эту тему! Не будем больше говорить об этом. Я здесь с тобой, и этого достаточно. Это ведь то, чего ты хотел, не так ли? – Она была в каком-то сказочном сне в объятиях всесильного человека, который мог положить к ее ногам целый мир, а продолжала любить маленького циркача с нелепыми идеями в голове, который обещал ей воздушные замки в Париже, а сам не имел и двух чентезимо на обед. Она была в объятиях неотразимого мужчины, который воспламенял все ее чувства, а перед нею стоял образ этого циркача и мечтателя.

– Пойдем, – сказал Чезаре, беря ее за руку. Он подвел ее к большому венецианскому зеркалу и начал раздевать, неторопливо, спокойно. Она увидела себя обнаженной в изящной раме старинного, потускневшего от времени зеркала. Отражение ее в зеркале казалось творением искусства.

Мария поразилась собственному спокойствию: стыдливость отступила, и она готова была броситься в бездну страсти, смешиваясь с радостью и ужасом.

Чезаре за ее спиной вынул из кармана что-то, что в мягком приглушенном свете лампы искрилось волшебными искрами.

– Что это? – спросила Мария при виде этого чуда. Это было колье из чистейших сапфиров в оправе из золота.

– Теперь ты само совершенство, – сказал Чезаре, застегнув драгоценность на шее Марии.

– А когда пробьет полночь, – сказала она, недоверчиво улыбаясь, – каждый сапфир станет кукурузным зернышком, и все окажется сном.

Мария была потрясена этим подарком. Ей доводилось видеть драгоценности в богатых домах, но колье это затмевало все виденное ею. Она слышала, что такие драгоценности стоили как целый дом. И если это было правдой, то колье, которое сверкало на ее шее, тянуло на трехэтажный особняк. Ей казалось, будто вес камней при мысли об этом точно увеличивается. Что еще мог сделать для нее этот мужчина?

Она ощутила, как нежная и сильная волна подняла ее – то были мужские руки, которые понесли ее на постель. Эти руки гладили, ласкали ее, губы его скользили по ее груди, и все его сухое поджарое тело своей близостью заставило ее трепетать. С этого момента ее совесть молчала; и не было больше тревог и сомнений, и не было больше греха и стыда. Только стон наслаждения и жажда любви.

Чезаре, напряженный, как лук, вошел в нее с необычайной силой, поцелуем заглушив крик, готовый сорваться с ее уст. В ее мозгу зажегся волшебный свет, в ушах зазвенели серебряные колокольчики, и нахлынуло счастливое забытье.

Глава 14

Со временем Мария и Аузония сблизились, потом стали как сестры, когда Аузония поняла, что ей нечего опасаться Марии, которая совсем не походила на тех расфуфыренных светских женщин, которые появлялись здесь прежде. Аузонии, смуглолицей и крепкой, не было и тридцати, но выглядела она старше. Марии она была предана всей душой. Единственное, с чем она в жизни не могла смириться и принять, это – неверность, греховность женщины, связь с мужчиной, который не был ее мужем. Вину за это она возлагала на женщину.

– Я должна тебе сказать, хоть это и не мое дело, – Аузония привыкла говорить Марии «ты» и считала, что должна открыть ей глаза, научить уму-разуму, даже если той это придется не по нраву. – Ты, конечно же, можешь послать меня куда подальше, но мой долг предостеречь тебя. Ты уверена, что хорошо поступаешь?

Перед этой женщиной, казавшейся много старше ее и к тому же по-крестьянски целомудренной, Мария чувствовала себя виноватой.

– Не знаю, – ответила она, краснея.

– Синьор Чезаре добрый, – заметила Аузония, хлопоча вокруг плиты, – но все же он наш господин, хозяин. Господа должны жить с господами, – добавила она, – а слуги со слугами. Иначе в мире все пойдет вкривь и вкось.

К тому же в девяти случаях из десяти, – изрекла Аузония, – такие истории кончаются плохо.

– Но в одном случае все же кончаются хорошо. – И Мария характерным движением откинула назад голову. Она вспомнила о Немезио, о жизни с ним в мансарде, о своем доме с общим коридором на корсо Верчелли и спросила себя, а что, если бы она вернулась обратно? Ей хватило бы решимости уйти из своей роскошной синей комнаты, из парка Караваджо, но что потом? В том мире, в котором она оказалась, ее мучило сознание двойственности своего положения. Но здесь она зависела от одного-единственного мужчины, и ее не касались жестокие законы мира реального.

– Синьор Чезаре добрый, – повторила Аузония, – но он мужчина, а известно, что…

– Мужчина – это охотник, – пошутила Мария.

– А если он к тому же и твой хозяин, то хуже некуда. Я говорю об этом ради тебя, Мария. Да, в одном случае из десяти эти истории кончаются хорошо, как в сказке. Бывает ведь, что выигрывают и в лотерею в Триполи. Но знаешь, сколько проигрывают?

– Не будем о грустном! – воскликнула Мария, чтобы остановить своего «говорящего сверчка».[13] – Пусть время рассудит нас.

– Не жди, что все разрешится само собой.

– Все не так просто, Аузония.

– В жизни все непросто.

– Я тебя поняла, – с мрачным видом проговорила Мария, – но все равно я не могу принять решение. Не знаю даже, что во мне говорит: страх или любовь, – призналась она. – Пусть судьба за меня решает. Я приму все.

В тот день, когда Чезаре отправился рыбачить на Адду, Мария поняла: она беременна. Впервые с ней это случилось в Модене, и тогда она сразу догадалась, в чем дело.

С тех пор как она стала женщиной, Мария всегда была очень внимательна к своему календарю, но, уйдя от мужа, перестала обращать на это внимание. В конце же июля, когда сошлась с Немезио на лугу у картезианского монастыря Кьяравалле, снова из опасения вернулась к старой привычке. К тому же она помнила ужасную фразу матери: «Смотри, как бы твой муж не оставил тебе еще один подарок, кроме сына, который у тебя уже есть».

13

Персонаж сказки К. Коллоди «Приключения Пиноккио», который все время предупреждает героя о дурных последствиях его поступков.