Михаил Ходорковский. Узник тишины: История про то, как человеку в России стать свободным и что ему з - Панюшкин Валерий Валерьевич - Страница 11

А в 1994 году, кроме приватизации, началась еще и чеченская война. Война, которая сделает молодого журналиста Мовлади Удугова, молодого поэта Зелимхана Яндарбиева и молодого артиста Ахмеда Закаева повстанцами, с их точки зрения, и террористами, с точки зрения федеральной власти. Началась война! Люди вышли на улицы протестовать против войны, но вскоре отвлеклись: рекламный экскаваторщик Леня Голубков по телевизору учил обывателя, как надо вкладывать приватизационные ваучеры и чертил в телеэкране маниловские графики своего финансового преуспеяния. Люди носились с ваучерами, как с писаными торбами, и думали, куда бы их лучше вложить: в МММ или в «Хопер-инвест». А когда ваучеры сгорели, куда бы их ни вкладывать, хоть в МММ, хоть в «Хопер-инвест», тот самый народ, который вчера еще ходил на многотысячные антивоенные демонстрации, стал беспокоиться о сгоревших ваучерах больше, чем о сгоревших до состояния угольных чурбачков танкистах в Грозном. Вот какими мы стали чудовищами.

А были же еще бандитские разборки, стрельба на улицах, до сих пор остающаяся обыденным делом на Кавказе. Стреляют не либералы, стреляют военные. А был же еще героин, продаваемый открыто при небескорыстном попустительстве милиции. Где это в милиции вы видели либералов? В начале девяностых годов я зарабатывал распродажей ошметков незавершенного своего образования — преподавал итальянский язык. Лучшими моими ученицами были валютные проститутки: кроме оплаты уроков (с которой я не отчислял, разумеется, никаких налогов) девушки на каждый урок приносили для моего ребенка еще и бесценное лакомство — йогурт.

Моя мама, врач и доктор наук в приватизацию верила, говорила: — Не все же обманщики. Надо просто подумать, и вложить ваучеры в какое-нибудь серьезное производство.

Почему нельзя вложить в газ или в нефть, или в землю?

— Потому что, мамочка, — отвечал я, догадавшись уже, что на всякий случай надо не верить никому и тогда не будешь обманут, потому что коммунистическая наша Дума запретила приватизировать газ, нефть, или землю. Выставили на приватизацию никому не нужные остановившиеся заводы, и вот думай теперь, который из них оживет. Я отказываюсь думать об этом.

Мама моя, будучи человеком образованным и интеллектуальным, рассудила так, что в МММ и «Хопер-инвест» вкладывать не надо, потому что их слишком много рекламируют, и они поэтому явно обман. И вложила наши ваучеры в компанию «Гермес-финанс», которую рекламировали меньше, что не мешало и ей тоже быть обманом — финансовой пирамидой и тоже вскорости лопнуть.

Как там пишет Ходорковский? «… Обманули 90 % народа, щедро пообещав, что за ваучер можно будет купить две „Волги“. Предприимчивый финансовый игрок, имеющий доступ к закрытой информации и не лишенный способности эту информацию анализировать, мог сделать из приватизационного чека и десять „Волг“».

Моя мама не была предприимчивым финансовым игроком, не имела доступа к закрытой информации, ее обманули, исходя не из либерального вовсе, а из шулерского представления, что не стыдно обыгрывать человека, плохо знающего правила игры.

Но если бы только это! Наша семья — династия врачей.

И обиднее для меня, чем потерять две «Волги», будто бы причитавшиеся мне за ваучер, думать, что мама моя в 1994 году несколько месяцев больше заботилась о цветных этих бумажках, чем о больных людях. Это было унизительно. И я знаю единственного богача и финансиста, который осознал это унижение моей мамы как свою вину.

Его зовут Михаил Ходорковский. Он сидит в тюрьме.

И если все богатства в России нажиты обманом, то получается, что в тюрьму посадили единственного раскаявшегося обманщика. Нераскаявшиеся — на свободе.

В 1994 году владельцы Банка МЕНАТЕП, разумеется, были уже предприимчивыми финансовыми игроками и имели, разумеется, доступ к закрытой информации.

Про Платона Лебедева, например, финансисты (даже те, которые его ненавидят) говорят, что он финансовый гений. Он учился в Плехановском экономическом институте, он в Советском Союзе занимался экономическим планированием в компании «Зарубежгеология», что, считается, круто. А бывшая его подчиненная Ирина говорит: — Ну как вам объяснить? Финансы это же наука, верите?

— Верю.

Мы разговариваем, разумеется, в Лондоне. В баре гостиницы на Ноттингхилл. Ира, разумеется, не может вернуться в Россию, потому что ее затаскают по допросам.

— Ну, вот когда занимаешься наукой, время от времени заглядываешь же в справочник, чтоб посмотреть какую-нибудь формулу или какой-нибудь закон. А Платон, он чувствовал всегда эти законы, видел, как деньги движутся, как живут. Понятно?

— Понятно. Так бывает с неправильными глаголами.

Только школьник их зубрит. На определенном уровне изучения языка начинаешь понимать, почему они так неправильно спрягаются.

— Хорошо, что вы понимаете. Еще Платон Леонидович был невероятно красивым мужчиной. От него исходило невероятное мужское обаяние.

— А говорят, он был груб?

— Это не называется словом «груб». Он иногда кричал.

Страшно кричал, так что невозможно было разобрать слова, которые он кричит.

Михаил Ходорковский был еще в 1991 году советником премьер-министра России Ивана Силаева.

До 1991 года премьер-министр России был всего лишь главой правительства одной из республик, и ничем толком не руководил. Но когда Советский Союз распался, значение этой должности резко выросло, и советник Ходорковский наверняка, в отличие от моей мамы и 90 % населения, имел доступ к закрытой информации, умел ее анализировать и понимал, куда вложить ваучеры, не только свои собственные, но и выкупленные у народа, хоть и без принуждения, но никак уж не по цене двух «Волг».

Ходорковский пишет мне из тюрьмы: «… защищать Белый дом я пошел, если еще не осознанно (просто был советником Силаева и не мог поступить по-другому), то, во всяком случае, уже в „раздраенных чувствах“, а в 1993 году был уже осознанным сторонником рыночной экономики и демократии, хотя, как потом оказалось, еще не понимал, что это такое и окончательное осознание пришло в 1998 году, после дефолта».

В начале девяностых они весьма своеобразно понимали рыночную экономику и демократию, эти молодые люди, предприимчивые финансисты, имевшие доступ к закрытой информации. Они даже и человеческую порядочность понимали весьма своеобразно. Из письма Ходорковского следует, что защищать Белый дом в 1991 году он пошел не ради убеждений, не ради свободы и демократии, не ради защиты своего бизнеса даже, а из чувства личной преданности Ивану Силаеву. Средневековая какая-то этика: защищать сюзерена в любом случае, даже если тот не прав, но зато и самому с одобрения сюзерена делать что хочешь, даже если действия твои незаконны.

Они, например, купили завод «Апатит», долженствовавший выпускать удобрения, но остановившийся и погрязший в долгах. Купили задешево, но по договору должны были инвестировать в восстановление завода крупные суммы. Инвестировать не стали, справедливо рассудив, что руководство завода инвестированные деньги украдет, или что еще обиднее, просто разбазарит. Им не было жалко денег, я уверен.

Неправильно думать, будто бы хороший бизнесмен помешан на деньгах. Он помешан на собственной эффективности, во всяком случае, когда в стране маразматический социализм сменяется диким капитализмом. Он уверен, что букву закона или букву договора можно не соблюдать, если это устраняет неэффективность. Заводу «Апатит» менеджеры из МЕНАТЕПа не стали давать денег, они стали им управлять: поставляли горючее, станки, выплачивали зарплату рабочим, оптимизировали налоги, построили даже троллейбусную линию от города к проходной — но денег не дали. А когда государство стало судиться с МЕНАТЕПом, что, дескать, условия приватизации не соблюдены, государство получило отступные, и заключено было с государством мировое соглашение в суде.

Завод заработал. Чего ж вы еще хотите? Неужели не понятно, что соблюдать договор неэффективно, а эффективно заключить договор, нарушить договор, а потом переписать договор? Тем более, если сюзерен согласен, и ты верный слуга.