Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 124

– Милый брат мой, – нежно проговорила она, придвигаясь ближе к Хармину и обнимая его за шею. – Я утаила от тебя эти события лишь по одной причине – я не хотела причинять тебе боль. Я, как и Гори, твердо уверена в том, что твоя мать обманула Хаэмуаса. Для всякого сына узнать подобную правду очень тяжело. Прошу тебя, Хармин, ты должен мне верить, я просто не хотела, чтобы ты страдал!

Он долго сидел не шевелясь. Он не ответил на ее объятие, но и не высвободился из рук Шеритры. Он сидел, чуть отвернувшись в сторону, поэтому она не могла видеть его лица, но постепенно ей стало казаться, что, хотя Хармин по-прежнему сидел неподвижно, он мало-помалу отдаляется от нее.

– Тебе, царевна, сейчас лучше уйти, – произнес он безжизненным голосом. – Должен честно признаться, что не могу вот так сидеть рядом с тобой и слушать, как ты оговариваешь мою матушку. Прошу меня простить.

Рука Шеритры безвольно упала.

– Но, Хармин… – начала она, однако он не дал ей закончить. Резко обернувшись, он закричал во весь голос.

– Нет! – воскликнул он с такой яростью, что Шеритра едва удержала равновесие. И тогда она неловко поднялась и пошла прочь. Столь недавно обретенная уверенность в себе быстро покидала Шеритру, ее плечи вновь опустились, а руки застенчиво сжались, обхватив локти. Кликнув Бакмут, она почти бегом бросилась к реке, все еще надеясь, что он вот-вот позовет ее. Но вокруг стояла полная тишина. «У него это пройдет, – уговаривала себя Шеритра, охваченная тревогой. – Он вспомнит, что я приехала сообщить ему о помолвке, что в гневе он просто упустил из виду, зачем вообще я к нему приехала, и тогда он сам поспешит следом за мной и все будет хорошо, как прежде. Я не буду плакать».

И все же, садясь в лодку, она почувствовала, что взгляд ее затуманился. Шеритре казалось, что она малое неразумное дитя. В один ослепительный миг она словно бы увидела все происходящее в истинном свете, она поняла, какое важное признание только что сделала, – ведь она ясно дала ему понять, что, несмотря на все грехи и пороки матери, она все равно любит его всей душой. Она говорила ему о возможной помолвке, о которой они вместе так долго мечтали. Но он с самого начала взял верх в их разговоре, возможно даже, он сознательно старался сделать ей больно, а теперь она повержена, она оставила свои позиции, и ей некуда отступать. Она боится навлечь на себя еще большее неудовольствие и раздражение с его стороны. «Но ведь он меня любит, любит! – с жаром убеждала себя Шеритра, пока лодка тихо скользила по волнам. Девушка чувствовала вопросительный взгляд Бакмут. – Я умру, если он меня оставит!» И вдруг ее мысли замерли, и девушка задрожала.

Слухи о том, что Гори тайком от отца отправился в Коптос, вскоре распространились по дому, но ушей Нубнофрет они достигли лишь тогда, когда она послала служанку пригласить его к себе в комнату. Хаэмуас сообщил ей, что запретил Гори появляться за общим столом по той причине, что сын проявил недопустимую грубость по отношению к Табубе. Тогда Нубнофрет лишь молча поджала губы и продолжала хранить молчание. Жене лучше не вмешиваться в подобные вопросы воспитания, в особенности если дело касается Второй жены, а для Нубнофрет соблюдение правил и приличий значило очень много. Но судьба сына тревожила ее. Снедаемая чувством вины, она вынуждена была признаться себе, что, глубоко погрузившись в собственные переживания, вовсе позабыла о сыне. Тогда она решила немедля исправить положение. И когда слуга сообщил ей, что Гори нет дома, потому что он отправился в Коптос, Нубнофрет пришла в смятение. Совладав с желанием тотчас же разузнать у прислуги причину его поспешного отъезда, она отправилась на поиски мужа.

Хаэмуас только что вышел из купальни и направлялся к себе в покои. Нубнофрет, поджидая его в коридоре, успела заметить, как капли воды стекают по его стареющей шее, как блестит влага на животе. При виде жены он остановился.

– Что привело тебя ко мне, Нубнофрет? – спросил он, и внутри у нее почему-то все сжалось. «Желание, чтобы ты стиснул меня в объятиях, – вдруг блеснула у нее мысль. – Чтобы ты запрокинул мне голову, прижался ко мне своим прохладным телом и стал бы меня целовать, как это бывало прежде».

– Я хочу серьезно поговорить с тобой, царевич, – сказала она вслух.

– Проходи. Мы поговорим, пока мне делают массаж. Каса! Она покорно последовала за ним и за его слугой внутрь покоев, где Хаэмуас улегся на ложе, подав ей знак сесть в изголовье, так, чтобы он мог ее видеть. Каса капнул немного масла ему между лопаток и принялся разминать его все еще крепкую плоть. Нубнофрет же отвернулась в сторону, чуть закашлявшись.

– Хаэмуас, где Гори? – спросила она напрямик. Он закрыл глаза.

– Гори уехал в Коптос.

– А зачем Гори уехал в Коптос?

Хаэмуас вздохнул, потерся щекой о свою руку. Глаз он так и не открыл.

– Он считает, что Птах-Сеанк подделал свое донесение о родословной Табубы, подготовленное в Коптосе, которое я поручил ему составить, прежде чем принять окончательное решение о заключении нашего брака, и Гори поехал, как он считает, выяснять истинное положение дел.

– Он испросил твоего разрешения на эту поездку?

– Он даже не сообщил мне о своих намерениях. – Хаэмуас открыл глаза. Он смотрел на Нубнофрет напряженно и выжидательно. – Он стал в последнее время недопустимо дерзким, вышел из повиновения и абсолютно утратил контроль над собой. Один раз я уже наказал его за то, что он позволил себе обвинить Табубу в двуличности, теперь же я вижу, что, когда он вернется, мне придется наказать его еще раз.

Веки его вновь опустились, но причиной тому, как поняла Нубнофрет, были вовсе не усталость или нежелание смотреть на нее. Массаж оказывал на него возбуждающее действие. «Как ты переменился, муж мой, – думала она, охваченная жарким ужасом. – Ты превратился в совершенно незнакомого, непредсказуемого человека, и никто из нас не в состоянии узнать в тебе прежнего Хаэмуаса. Словно какой-то демон тайком пробрался к тебе темной ночью и выкрал твою душу – ка, вложив на ее место нечто страшное и непонятное. Если бы ты сейчас меня обнял, мне кажется, я обмерла бы от испуга».

– Я уезжаю, Хаэмуас, – произнесла она спокойным голосом.

Стоило ей сказать эти слова, как мышцы у него на спине напряглись, он резко вскинул голову, в глазах его вновь светилась мысль.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что я уезжаю в Пи-Рамзес и не спрашиваю на свой отъезд твоего разрешения. На моих глазах наша семья распалась, домашние устои подорваны, мой авторитет медленно, но неумолимо принижается, а эта история с Гори стала последней каплей. О его отсутствии даже прислуга узнала раньше меня, что мне совершенно не по нраву. Что же касается Гори, ему вовсе не свойственно по всяким пустякам терять контроль над собой, и тебе это отлично известно. Какая бы причина ни подтолкнула его на столь отчаянные действия, уж будь уверен, она достойна твоего внимания, а его душевное состояние должно интересовать тебя не в последнюю очередь. Тогда как ты думаешь лишь о наказании. Он твой единственный сын, твой наследник, ты же отрекаешься от него.

Хаэмуас пристально смотрел на нее, и теперь – она могла в этом поклясться – в его взгляде читалась неприкрытая враждебность.

– Я запрещаю тебе покидать этот дом, – сказал он. – Что начнут говорить в Мемфисе, если ты уедешь? Что мое слово ничего не значит для собственной жены. Нет, Нубнофрет, об этом не может быть и речи. Нубнофрет поднялась.

– Управлять слугами, распоряжаться на пирах и развлекать твоих гостей вполне сможет Табуба. – Она произнесла эту фразу ровным и спокойным тоном, тогда как на самом деле ей хотелось кричать, наброситься на него с кулаками, расцарапать ногтями его покрасневшее лицо. – А я вернусь лишь в том случае, если ты сам пошлешь за мной, лишь в том случае, если по-настоящему почувствуешь, что нуждаешься во мне. Я прошу тебя только об одном, царевич, – не разрешай Табубе занимать мои покои.

– Но ты не можешь просто так уехать! – вскричал он, поднимаясь с ложа. – Я не даю тебе своего разрешения!