Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 125

В ответ она холодно поклонилась.

– У тебя есть войско, Хаэмуас, – сказала она. – Прикажи стражникам задержать меня, если у тебя хватит на это смелости. Ни при каких иных обстоятельствах я не останусь под крышей этого дома.

Руки у него сами собой сжались в кулаки, грудь вздымалась от гнева, но более он не произнес ни слова. А она уже повернулась и медленно выходила из комнаты. На пороге она не оглянулась.

Вскочив на ноги, Хаэмуас стоял посреди комнаты, не зная, что предпринять. Его первым движением было послать за Амеком и приказать ему задержать Нубнофрет, однако он понимал, что, единожды отдав столь жесткий приказ, впоследствии он уже не сможет его отменить.

– Одеваться! – приказал он Касе, который тотчас бросился исполнять волю своего господина. От волнения руки его дрожали и непослушные пальцы плохо справлялись с застежками. Хаэмуас без жалоб выносил медлительность своего слуги, и когда все было готово, не говоря ни слова, вышел.

Табуба у себя в комнате диктовала письмо, которое записывал один из младших писцов, состоявших в услужении у Хаэмуаса. Он усердно выводил символы и знаки, сидя на полу у ее ног. Табуба встретила царевича радостной улыбкой, на которую он не ответил. Вместо этого он рявкнул писцу:

– Убирайся!

Тот живо собрал свои вещи, торопливо поклонился, и вскоре его уже и след простыл. Хаэмуас захлопнул дверь и стоял, прислонившись спиной к стене. Он тяжело дышал. Табуба подбежала к нему.

– Хаэмуас, чем ты расстроен? – спросила она, и, как всегда, при одном лишь звуке ее голоса, при первом же прикосновении ее пальцев напряжение спало.

– Все дело в Нубнофрет, – признался он. – Она решила покинуть меня и уехать в Пи-Рамзес. Слуги уже собирают ее вещи. Видимо, она не нашла в моем доме достаточной поддержки. – Он в задумчивости поглаживал Табубу по волосам. – Табуба, я стану посмешищем для всего Египта.

– Нет, дорогой мой, – успокаивала она мужа. – Твоя репутация безупречна. Люди будут говорить, что это я околдовала тебя и тем самым оттолкнула Нубнофрет. Они станут винить меня, а мне все равно. Возможно, это правда. Возможно, я сделала не все, что было в моих силах, чтобы быть добрее к Нубнофрет.

– Табуба, я не хочу, чтобы сейчас ты проявляла свое добронравие! – воскликнул он. – Я не хочу твоей доброты и всепрощения! Ты должна обвинять Нубнофрет, ведь она была с тобой так высокомерна, так неприветлива и заносчива! Ты должна винить Гори – ведь он отправился в Коптос, чтобы уничтожить тебя! Ну почему ты все время так невыносимо добра ко всем?

– Он хочет меня уничтожить? – переспросила она, расхаживая взад и вперед по комнате, а потом остановившись перед мужем и устремив на него взгляд, полный сомнений и подозрений. – Мне известно, куда он уехал, до меня дошли обрывки болтовни, что ведут между собой слуги, но оказывается, у него столь черные намерения?

Хаэмуас с трудом отлепился от двери и, покачиваясь, шагнул вглубь комнаты. Он смог добраться только до ее туалетного столика и тяжело опустился на сиденье, стоявшее перед ним.

– Он уехал в Коптос, – безжизненным тоном повторил он. – Его терзает какая-то навязчивая идея, что именно там он сумеет разузнать о тебе всю правду, и это – его главная цель. – Она так долго молчала, что Хаэмуас засомневался, слышала ли она вообще его слова. – Табуба, – позвал он.

Она медленно повернулась, словно бы опасаясь увидеть за своей спиной нечто ужасное, и он заметил, как сильно она побледнела. Она ломала пальцы, не обращая внимания на тяжелые кольца, глубоко вонзающиеся в кожу.

– Он привезет не более чем подтасованные факты, – произнесла она едва слышно. – Он твердо решил очернить меня в твоих глазах.

– Я совершенно перестал их понимать, – раздраженно сказал Хаэмуас. – Нубнофрет, которая так четко знает свои обязанности, без тени сомнения покидает меня. Гори превратился в безумца. И даже Шеритра проявляет такую заносчивость, такое дерзкое упрямство. Боги карают меня, а я даже не знаю, за какую провинность!

На лице ее мелькнула тень загадочной улыбки.

– Ты всегда слишком им потакал, Хаэмуас, – сказала она. – Они избаловались, привыкнув считать себя центром твоей жизни. Тогда как для прочих мужчин на первом месте прежде всего интересы государства, а не семьи, для тебя главной радостью жизни было утоление их желаний и прихотей, вот они и вышли из повиновения. Гори, в сущности… – Она замолчала, и он заметил, что в глазах ее светится страдание.

– Тебе известно нечто такое, о чем ты умалчиваешь, – сказал Хаэмуас. – Никогда эти твои прекрасные губы, Табуба, не произносили ни единого слова осуждения против моего семейства, разве что когда я сам силой вытягивал у тебя признание. Так что тебе известно о Гори?

Медленными шагами она подошла к нему, ее бедра покачивались в невольном призыве. Она остановилась на таком расстоянии, чтобы он не мог коснуться ее рукой.

– Да, мне и в самом деле известно нечто ужасное про твоего сына, – произнесла она тихим голосом. – Сейчас я все расскажу тебе, но по той лишь причине, что с каждым днем возрастает мой страх за собственную безопасность и за участь нашего нерожденного дитя. О, прошу тебя, Хаэмуас, обещай мне, что потом не станешь возлагать вину на мои плечи!

– Табуба, – произнес он раздраженно, – я люблю тебя одну. Мне дорого в тебе все, даже твои мелкие ошибки и промахи. Говори. Что тебя тревожит?

– Ты ведь не станешь верить тому, что он расскажет тебе, вернувшись из Коптоса?

– Нет, – заверил ее Хаэмуас. – Ни единому слову.

Он настолько непримирим в своей ненависти, – начала она тихим голосом, так что ему пришлось наклониться к ней ближе, чтобы хорошо слышать, – что не остановится даже перед убийством. – Она взглянула ему прямо в лицо, ее глаза были полны отчаяния, а губы дрожали. – Он взял меня силой, Хаэмуас. Это произошло тогда, когда он узнал, что мы собираемся пожениться. Он приехал ко мне, чтобы побеседовать, как он сам сказал, и стал меня домогаться. Когда я отказала ему, объявив, что люблю тебя и что мы скоро поженимся, он совсем потерял голову. «Разве тебе не придется больше по вкусу юная плоть, Табуба, а не какой-то старик, сражающийся с подступающим возрастом?» Так он мне сказал, а потом… потом… – И она закрыла лицо руками. – Мне так стыдно! – воскликнула она и разразилась слезами. – Поверь, Хаэмуас, я ничего не могла сделать! Я хотела позвать на помощь слуг, но он зажал мне рот рукой. «Только крикни, и я убью тебя!» – пригрозил он, и я ему поверила. Он был вне себя, совсем одичал, мне даже кажется…

– Что? – простонал Хаэмуас. Он в полном отчаянии озирался вокруг, его взгляд замирал то на одном, то на другом предмете, но он не мог побороть в себе крепнущего чувства предательства, как не мог побороть и стремительно нарастающую ярость.

Табуба упала на пол, спрятав лицо в распущенных волосах, потом пальцами она словно бы принялась рыть землю, которой и посыпала себе голову – традиционный жест горя и отчаяния.

– И теперь я даже не знаю, от кого жду ребенка! – выпалила она. – Я молю, чтобы его отцом был ты, Хаэмуас, я молюсь об этом каждую минуту!

Хаэмуас медленно поднялся на ноги.

– Тебе не о чем тревожиться, Табуба, – сказал он глухим голосом. – Будь спокойна и за себя, и за наше нерожденное дитя. Гори преступил все возможные границы, оскорбил любые чувства, которые я мог питать к нему как отец, и он понесет достойное наказание.

Она подняла к нему глаза. Ее лицо было мокро от слез.

– Ты должен его убить, Хаэмуас, – еле слышно выдавила она. – Он не успокоится, пока не совершит надо мной справедливое, как он считает, возмездие. А я так его боюсь! Убей его!

В душе у Хаэмуаса какая-то слабая частичка его существа, последний остаток разума возопил: «Нет! Нет! Это все обман! Вспомни, каким он был хорошим и добрым, как улыбался, как всегда был готов прийти тебе на помощь! Как вы вместе работали, как подолгу беседовали, как проводили вечера за чашей вина, какая была между вами близость, какие гордость и любовь светились в его глазах…» Но возобладала не эта, а более сильная часть его души, покорившаяся власти Табубы.