Сочинения. В 2-х томах - Клюев Николай Алексеевич - Страница 104

104

(1932–1933)

401

Продрогли липы до костей,

Продрогли липы до костей, До лык, до сердца лубяного И в снежных сиверах готовы Уснуть навек, не шля вестей. В круговороте зимних дней, Косматых, волчьих, лязгозубых, Деревья не в зеленых шубах, А в продухах, сквозистых срубах Из снов и морока ветвей. Продрогли липы до костей, Стучатся в ставни костылями: «Нас приюти и обогрей Лежанкой, сказкою, стихами». Войдите, снежные друзья! В моей лежанке сердце рдеет Черемухой и смолью мреет, И журавлиной тягой веет На одинокого меня Подснежниками у ручья. Погрейтесь в пламени сердечном, Пока горбун — жилец запечный — Не погасил его навечно! Войдите!.. Ах!.. Звездой пурговой Сияет воротник бобровый И карий всполох глаз перловых. Ты опоздал, метельный друг, В оковах льда и в лапах пург Продрогла грудь, замглился дух! Вот сердце, где тебе венок Сплетала нежность-пастушок, Черемуха и журавли Клад наговорный стерегли, Стихов алмазы, дружбы бисер, Чтоб россомахи, злые рыси, Что водят с лешим хлеб и соль, Любя позёмок хмарь и голь, Любимых глаз — певучих чаш — Не выпили в звериный раж, И рожки — от зари лоскут — Не унесли в глухой закут, Где волк-предательство живет. Оно горит, как ярый мед, Пчелиным, грозовым огнем!.. Ты опоздал седым бобром — Серебряным крылом метели — Пахнуть в оконце бедной кельи, И за стеной старик-сугроб Сколачивал глубокий гроб. Мои рыданья, пальцев хруст Подслушал жимолости куст. Он, содрогаясь о поэте, Облился кровью на рассвете.

(1932–1933)

402

Мой самовар сибирской меди —

Мой самовар сибирской меди — Берлога, где живут медведи. В тайге золы — седой, бурластой — Ломает искристые насты. Ворчун в трубе, овсянник в кране, Лесной нехоженой поляне Сбирают землянику в кузов. На огонек приходит муза, [Испить] стихов с холостяком И пораспарить в горле ком Дневных потерь и огорчений, Меж тем как гроздьями сирени Над самоваром виснет пар, И песенный старинный дар В сердечном море стонет чайкой И бьется крыльями под майкой. За революцию, от страху, Надел я майку под рубаху, Чтобы в груди, где омут мглистый, Роился жемчуг серебристый И звезды бороздили глуби. Овсянник бурого голубит Косматой пясткой земляники. Мои же пестряди и лыки Цветут для милого Китая, Где в золотое море чая Глядится остров — губ коралл И тридцать шесть жемчужных скал, За перевалом снежных пик Мыс олеандровый — язык. Его взлюбили альбатросы За арфы листьев и утесы, За славу крыльев в небесах. На стихотворных парусах Любимый облик, как на плате, Волной на пенном перекате Свежит моих седин отроги. У медной пышущей берлоги, Где на любовь ворчит топтыгин, Я доплету, как лапоть, книги Таежные, в пурговых хлопьях. И в час, когда заблещут копья Моих врагов из преисподней, Я уберу поспешно сходни: Прощай, медвежий самовар! Отчаливаю в чай и пар, В Китай, какого нет на карте. Пообещай прибытье в марте, Когда фиалки на протале, Чтоб в деревянном одеяле Не зябло сердце-медвежонок, Неприголубленный ребенок!

(1932–1933)

403

Баюкаю тебя, райское древо

Баюкаю тебя, райское древо Птицей самоцветною — девой. Ублажала ты песней царя Давыда, Он же гуслями вторил взрыдам. Таково пресладостно пелось в роще, Где ручей поцелуям ропщет, Виноградье да яхонты-дули, — И проснулась ты в русском июле. Что за края, лесная округа? Отвечают: Рязань да Калуга! Протерла ты глазыньки рукавом кисейным. Видишь: яблоня в плоду златовейном! Поплакала с сестрицей, пожурилась Да и пошла белицей на клирос, Таяла как свеченька, полыхая веждой, И прослыла в людях Обуховой Надеждой. А мы, холуи, зенки пялим, Не видим, что сирин в бархатном зале, Что сердце райское под белым тюлем! Обожжено грозовым русским июлем, Лесными пожарами, гладом да мором, Кручинится по синим небесным озерам, То Любашей в «Царской Невесте», То Марфой в огненном благовестьи. А мы, холуи, зенки пялим, Не видим крыл в заревом опале, Не слышим гуслей Царя Давыда За дымом да слезами горькой панихиды. Пропой нам, сестрица, кого погребаем В Костромском да Рязанском крае? И ответствует нам краса-Любаша: Это русская долюшка наша: Головня на поле, Костыньки в пекле, Перстенек на Хвалынском дне. Аминь.