Том 1. Стихотворения - Гумилев Николай Степанович - Страница 88

88

<1917>

Отрывок из пьесы

Так вот платаны, пальмы, темный грот, Которые я так любил когда-то, Да и теперь люблю… Но место дам Рукам, вперед протянутым, как ветви, И розовым девическим стопам, Губам, рожденным для святых приветствий. Я нужен был, чтоб ведала она, Какое в ней благословенье миру, И подвиг мой я совершил сполна И тяжкую слагаю с плеч порфиру. Я вольной смертью ныне искуплю Мое слепительное дерзновенье, С которым я посмел сказать «люблю» Прекраснейшему из всего творенья.

<1917?>

Хокку

Вот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца. Зачем Колумб Америку открыл?!

<1917>

Пропавший день

Всю ночь говорил я с ночью, Когда ж наконец я лег, Уж хоры гремели птичьи, Уж был золотым восток. Проснулся, когда был вечер, Вставал над рекой туман, Дул теплый томящий ветер Из юго-восточных стран. И стало мне вдруг так больно, Так жалко мне стало дня, Своею дорогой вольной Прошедшего без меня. Куда мне теперь из дома? Я сяду перед окном И буду грустить и думать О радости, певшей днем.

<1917?>

Предупрежденье

С японского Мне отраднее всего Видеть взор твой светлый, Мне приятнее всего Говорить с тобою. И, однако, мы должны Кончить наши встречи, Чтоб не ведали о них Глупые соседи. Не о доброй славе я О своей забочусь, А без доброй славы ты Милой не захочешь.

<1917?>

Гончарова и Ларионов

Пантум Восток и нежный и блестящий В себе открыла Гончарова, Величье жизни настоящей У Ларионова сурово. В себе открыла Гончарова Павлиньих красок бред и пенье, У Ларионова сурово Железного огня круженье. Павлиньих красок бред и пенье От Индии до Византии, Железного огня круженье — Вой покоряемой стихии. От Индии до Византии Кто дремлет, если не Россия? Вой покоряемой стихии — Не обновленная ль стихия? Кто дремлет, если не Россия? Кто видит сон Христа и Будды? Не обновленная ль стихия — Снопы лучей и камней груды? Кто видит сон Христа и Будды, Тот стал на сказочные тропы. Снопы лучей и камней груды — О, как хохочут рудокопы! Тот встал на сказочные тропы В персидских, милых миньятюрах. О, как хохочут рудокопы Везде, в полях и шахтах хмурых. В персидских, милых миньятюрах Величье жизни настоящей. Везде, в полях и шахтах хмурых, Восток и нежный и блестящий.

<1917>

Два Адама

Мне странно сочетанье слов — «я сам», Есть внешний, есть и внутренний Адам. Стихи слагая о любви нездешней, За женщиной ухаживает внешний. А внутренний, как враг, следит за ним, Унылой злобою всегда томим. И если внешний хитрыми речами, Улыбкой нежной, нежными очами Сумеет женщину приворожить, То внутренний кричит: «Тому не быть! Не знаешь разве ты, как небо сине, Как веселы широкие пустыни И что другая, дивно полюбя, На ангельских тропинках ждет тебя?» Но если внешнего напрасны речи И женщина с ним избегает встречи, Не хочет ни стихов его, ни глаз — В безумьи внутренний: «Ведь в первый раз Мы повстречали ту, что нас обоих В небесных приютила бы покоях. Ах ты ворона!» Так среди равнин Бредут, бранясь, Пьеро и Арлекин.

<1917?>

«Я, что мог быть лучшей из поэм…»

Я, что мог быть лучшей из поэм, Звонкой скрипкой или розой белою, В этом мире сделался ничем, Вот живу и ничего не делаю. Часто больно мне и трудно мне, Только даже боль моя какая-то, Не ездок на огненном коне, А томленье и пустая маята. Ничего я в жизни не пойму, Лишь шепчу: «Пусть плохо мне приходится, Было хуже Богу моему, И больнее было Богородице».

<1917?>

Ангел боли

Праведны пути твои, царица, По которым ты ведешь меня, Только сердце бьется, словно птица, Страшно мне от синего огня. С той поры, как я еще ребенком, Стоя в церкви, сладко трепетал Перед профилем девичьим, тонким, Пел псалмы, молился и мечтал, И до сей поры, когда во храме Всемогущей памяти моей Светят освященными свечами Столько губ манящих и очей, Не знавал я ни такого гнета, Ни такого сладкого огня, Словно обо мне ты знаешь что-то, Что навек сокрыто от меня. Ты пришла ко мне, как ангел боли, В блеске необорной красоты, Ты дала неволю слаще воли, Смертной скорбью истомила… ты Рассказала о своей печали, Подарила белую сирень, И за то стихи мои звучали, Пели о тебе и ночь и день. Пусть же сердце бьется, словно птица, Пусть уж смерть ко мне нисходит… Ах, Сохрани меня, моя царица, В ослепительных таких цепях.