Мне отмщение - Медведевич Ксения Павловна - Страница 31

31

   Густо подведенные глаза девушки влажно блестели, россыпь драгоценных камешков в складках затейливо собранного головного платка слепила глаз, а уста кокетливо закрывала приподнятая ткань хиджаба. Черный прозрачный газ с золотой каймой отдувался ветерком, а полные карминовые губы улыбались, улыбались...

   Антаре пришлось упереться ладонью в стену. Прикосновение щербатых кирпичей привело его в чувство, и он горделиво выпрямился:

   - Чем может помочь ничтожный поэт госпоже, сражающей разум своей красотой?

   Огромные, черные, как ночное небо, глаза прикрылись и открылись, взмахнув насурьмленными ресницами:

   - Я лишь ничтожная невольница своей госпожи, послана с вестью для молодого господина...

   И девушка опустила покрывало, открывая полуоткрытые полные губы, и ямочки на щеках, и округлый нежный подбородок.

   - Госпожа слышала, как молодой господин читал свои стихи. Вот эти:

   Когда я сражаюсь, враги мои не улыбаются,    Лишь скалятся злобно - в бою неуместен смешок.    Хожу в одеянии тонком и в мягких сандалиях,    Я строен, как дерево, и так же, как древо, высок...

   Читая, девушка подходила все ближе и ближе. Дыхание оставило Антару, когда она запрокинула лицо. А когда рука ее легла на сокровенную часть, Антара умер.

   - Моя госпожа хотела бы знать, так ли силен молодой господин в любовном сражении, как в писании стихов и в мечном бою...

   Пальчики заперебирали вверх, маня за собою, поглаживая, надавливая, ластясь к самому кончику - а потом резко скользнули вниз, нежно обхватив все у самого основания...

   - В-веди меня к ней... - выдохнул Антара.

   Яркие влажные губы раздвинулись, глаза девушки заволоклись, как туманом. Не помня себя, Антара поднял дрожащую руку - и положил на выпуклую большую грудь под тонкой, податливой тканью. А шаловливая ладошка снова скользнула вверх и нырнула ему под завязку штанов...

   - Антара! Назад!..

   Громкий отвратительный голос звякнул где-то на другом конце мира.

   - Назад! Назад, говорю! А ну прочь, сука!!!

   Сильная жесткая рука дернула Антару за плечо:

   - Назад!!!..

   Женщина шарахнулась назад, горбясь и морща лицо.

   Получив мощного тычка в плечо, Антара со всей дури впечатался в стену:

   - Ты что, Стрелок, рехнулся?!

   Рами стоял перед отступающей женщиной - точь-в-точь как гончая-салуга с оскаленными зубами:

   - Прр-рочь! - прорычал сумеречник.

   - Оставь меня в покое! - прорвало, наконец, юношу.

   Попытавшись оттолкнуть Рами, Антара вдруг понял, что не может двинуть правой рукой - сумеречник намертво обхватил его предплечье. И вдруг плюнул на свободную ладонь и мазнул ему по глазам.

   - Ты что?!..

   Распахнув липкие ресницы, Антара обернулся на женщину.

   И заорал - так, что чуть стены по бокам от себя не обрушил.

   - Аааааа! Мамаааааа!...

   И припустил из переулочка прочь.

   За его спиной раздался длинный, острый, ввинчивающийся в уши вой. Но Антара не обернулся: ему хватило одного мгновения, чтобы увидеть длинные волосатые уши и острую серую морду, желтые клыки и поднятые к маленьким голым грудям изогнутые, блестящие когти.

   Вылетев из темной щели проулка на солнце, юноша на мгновение запнулся, прикрывая глаза рукавом. Проморгавшись, глянул вокруг и:

   -Аааааа!..

   Черный провал между серыми монолитами дохнул стынью. Три черных пса впились в него красными светящимися глазами. Антара припустил вниз по улице. В одном из загонов за жердями среди человеческих тел копошилось что-то длинное и извивающееся. С другой стороны под навесом сидел человек без лица - спереди на череп натянута была гладкая, как на заднице, кожа. Жующий рот шевелился где-то в середине горла.

   - Аааааа!...

   Навстречу ему выдвинулась блескучая фигурка:

   - Ааааааа!..

   Над головой девушки пылали языки пламени, а лицо плавилось, как золотая маска.

   Кто-то его толкал, кто-то орал вслед.

   В штанину вцепились - салуга?..

   - Ааааааа!..

   Мохнатый шар на пыльных ножках держал ткань длинными треугольными зубами.

   - Ааааааа! - и он судорожно задергал ногой.

   И, потеряв равновесие, тут же рухнул.

   Продолжая орать как безумный, Антара заколотил руками и ногами, отбиваясь от зубов, которые наверняка уже лезли к горлу.

   - Антара, хватит орать!

   Железная рука вдруг вздернула его ноги.

   И Рами, криво улыбнувшись, чихнул Антаре прямо в лицо.

   - Ай!

   - Во-ооот, - послышалось удовлетворенное ворчание сумеречника.

   Юноша разлепил глаза.

   И тут же зыркнул вниз.

   Никого. Никаких шаров на ножках.

   Вокруг стояли, сидели, шли по своим делам люди. Кто-то недоуменно поглядывал в их сторону - ну разорались, пьяницы бедуинские, допились до джиннов в колодце...

   Рами изогнул губы в бледной тонкой улыбке.

   - Что это было? - ежась под осуждающими взглядами правоверных, прошептал ему Антара.

   - Гула, - так же тихо ответил ему сумеречник. - Пошли отсюда, герой.

   Пока Рами неумолимо тащил его за рукав, Антара поинтересовался снова:

   - А... потом? Что это было?

   - Мое второе зрение, - буркнул сумеречник, как будто это что-то ему, Антаре, объясняло.

   Сзади раздалось слитное глухое рычание.

   Сумеречник и человек обернулись одновременно.

   Кто-то с кем-то возился прямо у лавки тандырника. Там всегда было оживленно: черные спины теток то и дело ныряли в жерло печи, поднимающийся жар искажал фигуры, вот разогнулась женщина и вынула круглую, обвисшую у нее с ладони лепешку. Кувыркались в грязи черные от солнца дети. Садящееся над крышами солнце выжигало глаза, пускало на изнанку века волосинки и плавающие пятна.

   Кто ж так рычит?

   Антара сморгнул. Не было никаких детей. На щебенке улицы возились те самые салуги - черные, длинные. Как оскаленные червяки. А от них откатывался и отбивался зажатой в руке туфлей человек. Почему никто не видит? Да нужно ж...

   - Стоять, - тихим страшным голосом сказал Рами.

   И крепко сжал его запястье.

   Из-за низкой глиняной стенки печи показалась приземистая женская фигура - бесформенная и черная. Маска-бирга расчерчивала лицо, торча над носом как клюв птицы. Человек на земле вдруг прекратил свою странную, не укладывающуюся в разум бесшумную возню с собаками. Стоя на четвереньках, поднял голову и уставился на черную тень в спиральном жаре тандыра. И вдруг сломался, сложился, схватился руками за лицо.

   А потом захныкал, закхекал, завыл, раздирая на груди одежду:

   - Горе мне, я грешен! Грешен! О правоверные, перед вами грешник! Да, да, я убил жену, уморил, уморил голодом в подполе!

   Его вопли услышали: люди стали оборачиваться. Тетки над печью разогнулись, позабыв про лепешки. Плетущие корзины бедуины стали откладывать прутья, кто-то приподнялся на своем молитвенном коврике.

   - О, я грешен! Я хотел взять молодую жену, а ту больше не хотел! Старую, больную не хотел! Я запер, запер ее, а всем сказал, что Зухра умерла от болезни!

   С крыш стали свешиваться любопытные головы, откуда-то ручейком слились разложенные для просушки финики, люди подходили, подползали к карнизам, слушая крики:

   - Я хотел ту невольницу, а денег у меня не было! И я запер жену и продал ее драгоценности! Оооо, я грешник!

   На него уже показывали пальцем.

   - Жена умерла, а я купил ту невольницу на вырученные деньги, чтобы остудить жар между бедер! О горе мне, правоверные!

   Кто-то вдруг, словно очнувшись, крикнул: