Избранное - Петров Сергей - Страница 20

20

Ночь с 24 на 25 декабря 1973

ИСТИНА

(фуга)

Я усумняюсь. Стало быть, мое сумненье есть.Огромное, как Бог, оно во мне забилось,а стадо истин дымом заклубилосьи мельтешит. Домой. И не забылось,что вечер на часах, что стало ровно шесть.И вечер мне как выбор спозаранья.Овечья истина или баранья,а выбирай — ведь надо пить и есть.Пить молочко, есть и мясцо и брынзу,и быть в овечьей шкуре, словно волк,и жизнь употчевать, как нищебродку-грымзу,не зная, есть ли в хлебосольстве толк.А толки что? Толкучка, барахолка.А смыслы? Только квантики зари,и я им горб, загривок или холка.Так пожалейте святочного волка,который как пузырь надут внутри.Чужая истина — погаже принужденья,чужая истина — как суд и осужденье,и от нее укроюсь дома я.Пусть вчуже истина моя и заблужденье,зато как нежное гнездо — моя!В сумнении всё истинно. Всех истинне соберу я в логово свое.Над ним как липа я и лично многолиствен,хотя с меня дерут и лыки, и корье.Молчи, рогатая трагедия пролога!Лети и лопайся, пузырь-аэростат!Я сам себе изба, нора или берлогав кругу дымящихся — ах, без призора! — стад.В сумнении всё истинно. Без Богани до порога. Сломанный, из логавыходит вечер, мой же супостат.Всё истинно. Когда-то или где-токак дата стану, может быть, и я.А нынче в сумерки и в черный дым одетабобыличья усадьба бытия.Горит нутро. Я изблевал сужденье.Всё стало истинным — до наважденья!И я в дыре-норе засел шишом.Пусть вчуже истина моя и заблужденье,зато родная, рядом, нагишом,моя! Родимая! Чего же больше нужно?Я с ней по-своему, на свойский лад живу.Но горе истине, которая наружна,подобно ловчей зла, и всеоружна,и пуще смерти станет наяву.Любая истина своей природой суща,любая истина уже по корню иста.А я как волк и как медвежья пуща,и вся моя погудка многолиста.Любая истина в нутро ушла по корни,как в землю. Присосалась — ах! — к нутру.И высосет меня. Но стану ли покорней,когда мозоли на башке натру?Над пущей ночь стоит, как богомолка,и пуще молится, и ломятся мольбы.Так пожалейте маленького волкав охапке встрепанной судьбы!Я перебрал давно свой род звериныйпо косточкам. Игрушкой заводнойваляюсь по-хозяйски под перинойс великой девкой — истиной родной.(На кой же ляд ей нежиться одной?)Она — моя! И ей потребны ятра(в какого бога уродится плод?)(кто уродился, тот всегда урод).И я бегу как темный лес — с театрав дремучий зал, на тьму голов.Всё истинно (как горький рев ослов).Так неужель я тоже правдослов?И мычутся умы с повышенным давленьем,идут болеть, не зная за кого.И наступает лес огромным представленьем,и дремлет зал. А лесу каково?Не затяну ни в обод, ни в ремень япоехавшего пуза-колеса.Избави, Господи, меня от современья!Нашли на волка темные леса!Я с горя всё сожру. И правды мне натерлимозоли на глазах — и плачет желчью злость.Я истинку пустил не на простор ли?Но горлинкой она застряла в горле.Ведь в каждой истине своя бывает кость.Недолго истиной и волку подавиться(и станешь просто зверем без лица).Уж лучше быть веревочкой да витьсявкруг горя до собачьего конца!А лисья истина скромна, хитра, зубаста,по снегу чистому волочит вольный хвост.Но щелкну на нее я сразу: Баста!Неси несчастного куренка на погост!(Иль ты не истина, а попросту лобаста?)И сам пойду и стану пред курганом,где идолам, как сонным господам,на капище пресветлом и поганомсвои слезинки лапами подам.Они блестят как истинки. Ей-право!Их можно вставить в перстеньки,в глаза чужие, в Божии деньки.А зверская душа да будет им оправа!Нет, Бога из зубов не оброню,такого теплого куска мясного(помилуй, Господи, мя снова!).А человек, булатный, харалужный,во всей подлунной (как во всей поддужной)кулачным сердцем бьется о броню.И кулаком в сердцах (стучит по чуду),и выставил лицо что красное крыльцо.Я на зуб пробую бессчетную кольчугуи разгрызаю каждое кольцо.В сумнении всё истинно. Всё можети быть, и статься. Ну, а кем я прожит?Что истина моя под самый сон подложит,русалка, кумушка, ворожея?Она, как навью кость, меня, мусоля, гложетвсю жизнь — да так, что спросишь: Где же я?

1973

Я ИЛЬ НЕ Я?

(фуга)

1

Я иль не Я? Вот мой вопрос, и Гамлетидет, как лысый ворон, в уголок,а разумом по-человечьи храмлет,себя с ноги спуская, как чулок;из жизни теребя кровавый клок,жует и, не прожевывая, мямлитгнусавые, как смерть, слова, слова, слова!— Ах, государыня, дурная голова!Ты, словно гузно, на внебрачном ложевкушаешь страсти по евангелистамвсё судорожнее и всё моложе.А я валяюсь томом многолистым,привязанным, как пес, к родимому заглавью.Я иль не Я? И вот вожу пером,как сломанной ногой, умом и наг и хром,и оборачиваюсь я по-волчьи явью(к себе), как задом. Или же нутром?Хромая разумом, как человек Паскалев,шагаю в бой, как однолицый полк,и, зубы шаткие над падалью поскалив,сижу да вою, будто куцый волк.А мой вопрос хрипит, как горло в стужу,а мой вопрос торчит, что кость из глотки,и сам изглодан я. И из себя наружуне вылезть мне, как из колодки,куда заключена мояхромая, сгорбленная, как Яга,с коленом лысым голая нога,такая умная, такая костяная,что усмехаюсь я, исподтишка стеная,и отвечаю: это, знамо, я.