Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 105

105

6. Ж. Анциферова

Анциферова. Жанна. Сложенабыла на диво. В рубенсовском вкусе.В фамилии и имени всегдаскрывалась офицерская жена.Курсант-подводник оказался в курсеголландской школы живописи. Дапростит мне Бог, но все-таки как вещбывает голос пионерской речи!А так мы выражали свой восторг:«Берешь все это в руки, маешь вещь!»и «Эти ноги на мои бы плечи!»...Теперь вокруг нее – Владивосток,сырые сопки, бухты, облака.Медведица, глядящаяся в спальню,и пихта, заменяющая ель.Одна шестая вправду велика.Ложась в постель, как циркуль в готовальню,она глядит на флотскую шинель,и пуговицы, блещущие в ряд,напоминают фонари кварталаи детство и, мгновение спустя,огромный, черный, мокрый Ленинград,откуда прямо с выпускного балаперешагнула на корабль шутя.Счастливица? Да. Кройка и шитье.Работа в клубе. Рейды по горящимосенним сопкам. Стирка дотемна.Да и воспоминанья у неесливаются все больше с настоящим:из двадцати восьми своих онадвенадцать лет живет уже вдалиот всех объектов памяти, при муже.Подлодка выплывает из пучин.Поселок спит. И на краю землидверь хлопает. И делается ужеот следствий расстояние причин.Бомбардировщик стонет в облаках.Хорал лягушек рвется из канавы.Позванивает горка хрусталяво время каждой стойки на руках.И музыка струится с Окинавы,журнала мод страницы шевеля.

7. А. Фролов

Альберт Фролов, любитель тишины.Мать штемпелем стучала по конвертамна почте. Что касается отца,он пал за независимость чухны,успев продлить фамилию Альбертом,но не видав Альбертова лица.Сын гений свой воспитывал в тиши.Я помню эту шишку на макушке:он сполз на зоологии под стол,не выяснив отсутствия душив совместно распатроненной лягушке.Что позже обеспечило просторполету его мыслей, каковымон предавался вплоть до института,где он вступил с архангелом в борьбу.И вот, как согрешивший херувим,он пал на землю с облака. И тут-тоон обнаружил под рукой трубу.Звук – форма продолженья тишины,подобье развивающейся ленты.Солируя, он скашивал зрачкина раструб, где мерцали, зажженысофитами, – пока аплодисментыих там не задували – светлячки.Но то бывало вечером, а днем -днем звезд не видно. Даже из колодца.Жена ушла, не выстирав носки.Старуха-мать заботилась о нем.Он начал пить, впоследствии – колотьсячерт знает чем. Наверное, с тоски,с отчаянья – но дьявол разберет.Я в этом, к сожалению, не сведущ.Есть и другая, кажется, шкала:когда играешь, видишь напередна восемь тактов – ампулы ж, как светочьшестнадцать озаряли... Зеркаладворцов культуры, где его составиграл, вбирали хмуро и учтивочерты, экземой траченые. Нопотом, перевоспитывать уставего за разложенье колектива,уволили. И, выдавив: «говно!»он, словно затухающее «ля»,не сделав из дальнейшего маршрутадосужих достояния очес,как строчка, что влезает на поля,вернее – доводя до абсолютаидею увольнения, исчез.

___

Второго января, в глухую ночь,мой теплоход отшвартовался в Сочи.Хотелось пить. Я двинул наугадпо переулкам, уходившим прочьот порта к центру, и в разгаре ночинабрел на ресторацию «Каскад».Шел Новый Год. Поддельная хвоясвисала с пальм. Вдоль столиков кружилсягрузинский сброд, поющий «Тбилисо».Везде есть жизнь, и тут была своя.Услышав соло, я насторожилсяи поднял над бутылками лицо.«Каскад» был полон. Чудом отыскавпроход к эстраде, в хаосе из лязгаи запахов я сгорбленной спинесказал: «Альберт» и тронул за рукав;и страшная, чудовищная маскаоборотилась медленно ко мне.Сплошные струпья. Высохшие инабрякшие. Лишь слипшиеся пряди,нетронутые струпьями, и взглядпринадлежали школьнику, в мои,как я в его, косившему тетрадиуже двенадцать лет тому назад.«Как ты здесь оказался в несезон?»Сухая кожа, сморщенная в видекоры. Зрачки – как белки из дупла.«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.Язон, застярвший на зиму в Колхиде.Моя экзема требует тепла..."Потом мы вышли. Редкие огни,небес предотвращавшие с бульваромслияние. Квартальный – осетин.И даже здесь держащийся в тенимой провожатый, человек с футляром.«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».Язон? Навряд ли. Иов, небесани в чем не упрекающий, а простосливающийся с ночью на животи смерть... Береговая полоса,и острый запах водорослей с Оста,незримой пальмы шорохи – и вотвсе вдруг качнулось. И тогда во тьмена миг блеснуло что-то на причале.И звук поплыл, вплетаясь в тишину,вдогонку удалявшейся корме.И я услышал, полную печали,«Высокую-высокую луну».1966 – 1969