Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 179

179

Жизнь в рассеянном свете

Грохот цинковой урны, опрокидываемой порывомветра. Автомобили катятся по булыжноймостовой, точно вода по рыбамГудзона. Еле слышныйголос, принадлежащий Музе,звучащий в сумерках как ничей, норовный, как пенье зазимовавшей мухи,нашептывает слова, не имеющие значенья.Неразборчивость буквы. Всклокоченная капустатуч. Светило, наказанное за грубостьприкосновенья. Чье искусство -отнюдь не нежность, но близорукость.Жизнь в рассеянном свете! и по неделямничего во рту, кроме бычка и пива.Зимой только глаз сохраняет зелень,обжигая голое зеркало, как крапива.Ах, при таком освещении вам ничего не надо!Ни торжества справедливости, ни подруги.Очертания вещи, как та граната,взрываются, попадая в руки.И конечности коченеют. Этооттого, что в рассеянном свете холоддемонстрирует качества силуэта -особенно, если предмет немолод.Спеть, что ли, песню о том, что не за горами?о сходстве целого с половинкойо чувстве, будто вы загоралинаоборот: в полнолунье, с финкой.Но никто, жилку надув на шее,не подхватит мотивчик ваш. Ни ценитель,ни нормальная публика: чем слышнеекуплет, тем бесплотнее исполнитель.<1987>

Из Парменида

Наблюдатель? свидетель событий? войны в Крыму?Масса жертв – все в дыму – перемирие полотенца...Нет! самому совершить поджог! роддома! И самомувызвать пожарных, прыгнуть в огонь и спасти младенца,дать ему соску, назваться его отцом,обучить его складывать тут же из пальцев фигу.И потом, завернув бутерброд в газету с простым лицом,сесть в электричку и погрузиться в книгуо превращеньях красавиц в птиц, и как их местазарастают пером: ласточки – цапли – дрофы..Быть и причиной и следствием! чтобы, N лет спустя,отказаться от памяти в пользу жертв катастрофы.<1987>

* * *

Как давно я топчу, видно по каблуку.Паутинку тоже пальцем не снять с чела.То и приятно в громком кукареку,что звучит как вчера.Но и черной мысли толком не закрепить,как на лоб упавшую косо прядь.И уже ничего не сниться, чтоб меньше быть,реже сбываться, не засорятьвремени. Нищий квартал в окнеглаз мозолит, чтоб, в свой черед,в лицо запомнить жильца, а некак тот считает, наоборот.И по комнате точно шаман кружа,я наматываю, как клубок,на себя пустоту ее, чтоб душазнала что-то, что знает Бог.<1980 – 1987>

* * *

Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга,нет! как платформа с вывеской «Вырица» или «Тарту».Но надвигаются лица, не знающие друг друга,местности, нанесенные точно вчера на карту,и заполняют вакуум. Видимо, никому изнас не сделаться памятником. Видимо, в наших венахнедостаточно извести. "В нашей семье, – волнуясь,ты бы вставила, – не было ни военных,ни великих мыслителей". Правильно: невским струямотраженье еще одной вещи невыносимо.Где там матери и ее кастрюлямуцелеть в перспективе, удлиняемой жизнью сына!То-то же снег, этот мрамор для бедных, за неименьем телатает, ссылаясь на неспособность клеток -то есть, извилин! – вспомнить, как ты хотела,пудря щеку, выглядеть напоследок.Остается, затылок от взгляда прикрыв руками,бормотать на ходу «умерла, умерла», покудагорода рвут сырую сетчатку из грубой ткани,дребезжа, как сдаваемая посуда.1985

На виа Джулиа

Теодоре Л.

Колокола до сих пор звонят в том городе, Теодора,будто ты не растаяла в воздухе пропеллерною снежинкойи возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора,двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой,и мы встаем из-за столиков! Кочевника от оседлыхотличает способность глотнуть ту же жидкость дважды.Не говоря об ангелах, не говоря о серыхв яблоках, и поныне не утоливших жаждыв местных фонтанах. Знать, велика пустыняза оградой собравшего рельсы в пучок вокзала!И струя буквально захлебывается, вестимооттого, что не все еще рассказалао твоей красоте. Городам, Теодора, тожесвойственны лишние мысли, желанья счастья,плюс готовность придраться к оттенку кожи,к щиколоткам, к прическе, к длине запястья.Потому что становишься тем, на что смотришь, что близко видишь.С дальнозоркостью отпрыска джулий, октавий, ливийгород смотрит тебе вдогонку, точно распутный витязь:чем длиннее улицы, тем города счастивей.<1987>

* * *

Ночь, одержимая белизнойкожи. От ветреной резеды,ставень царапающей, до резной,мелко вздрагивающей звезды,ночь, всеми фибрами трепещакак насекомое, льнет, черна,к лампе, чья выпуклость горяча,хотя абсолютно отключена.Спи. Во все двадцать пять свечей,добыча сонной белиберды,сумевшая не растерять лучей,преломившихся о твои черты,ты тускло светишься изнутри,покуда, губами припав к плечу,я, точно книгу читая притебе, сезам по складам шепчу.<1987>