Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 80

80

40"Зелень лета, эх, зелень лета!Что мне шепчет куст бересклета?Хорошо пройтись без жилета!Зелень лета вернется.Ходит девочка, эх, в платочке.Ходит по полю, рвет цветочки,Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.В небе ласточка вьется".14 января 1967

К стихам

«Скучен вам, стихи мои, ящик...»

КантемирНе хотите спать в столе. Прытковозражаете: "Быв здраву,корчиться в земле суть пытка".Отпускаю вас. А что ж? Правуна свободу возражать – грех. Мне жехватит и других – здесь, мыслю,не стихов – грехов. Все режесочиняю вас. Да вот, кислумину позабыл аж давесделать на вопрос: "Как вирши?Прибавляете лучей к славе?"Прибавляю, говорю. Вы жеоставляете меня. Что ж! Дай вамБог того, что мне ждать поздно.Счастья, мыслю я. Даром,что я сам вас сотворил. Рознос вами мы пойдем: вы – к людям,я – туда, где все будем.До свидания, стихи. В час добрый.Не боюсь за вас; есть средствовам перенести путь долгий:милые стихи, в вас сердцея свое вложил. Коль в Летуканет, то скорбеть мне перву.Но из двух оправ – я этусмело предпочел сему перлу.Вы и краше и добрей. Вы твержетела моего. Вы прощегорьких моих дум – что тожемного вам придаст сил, мощи.Будут за все то вас, верю,более любить, чем ноневашего творца. Все дверинастежь будут вам всегда. Но негрустно эдак мне слыть нищу:я войду в одне, вы – в тыщу.22 мая 1967

Морские маневры

Атака птеродактилей на стадоихтиозавров.Вниз на супостатапикирует огнедышащий ящер -скорей потомок, нежели наш пращур.Какой-то год от Рождества Христова.Проблемы положенья холостого.Гостиница.И сотрясает люструначало возвращения к моллюску.июнь 1967, Севастополь

* * *

Отказом от скорбного перечня – жестбольшой широты в крохоборе! -сжимая пространство до образа мест,где я пресмыкался от боли,как спившийся кравец в предсмертном бреду,заплатой на барское платьес изнанки твоих горизонтов кладуна движимость эту заклятье!Проулки, предместья, задворки – любойтвой адрес – пустырь, палисадник, -что избрано будет для жизни тобой,давно, как трагедии задник,настолько я обжил, что где бы любвисвоей не воздвигла ты ложе,все будет не краше, чем храм на крови,и общим бесплодием схоже.Прими ж мой процент, разменяв чистоганразлуки на брачных голубок!За лучшие дни поднимаю стакан,как пьет инвалид за обрубок.На разницу в жизни свернув костыли,будь с ней до конца солидарной:не мягче на сплетне себе постели,чем мне – на листве календарной.И мертвым я буду существенней длятебя, чем холмы и озера:не большую правду скрывает земля,чем та, что открыта для взора!В тылу твоем каждый растоптанный злаквоспрянет, как петел ледащий.И будут круги расширятся, как зрак -вдогонку тебе, уходящей.Глушеною рыбой всплывая со дна,кочуя, как призрак – по требам,как тело, истлевшее прежде рядна,как тень моя, взапуски с небом,повсюду начнет возвещать обо мнетебе, как заправский мессия,и корчится будут на каждой стенев том доме, чья крыша – Россия.июнь 1967

В Паланге

Коньяк в графине – цвета янтаря,что, в общем, для Литвы симптоматично.Коньяк вас превращает в бунтаря.Что не практично. Да, но романтично.Он сильно обрубает якорявсему, что неподвижно и статично.Конец сезона. Столики вверх дном.Ликуют белки, шишками насытясь.Храпит в буфете русский агроном,как свыкшийся с распутицею витязь.Фонтан журчит, и где-то за окноммилуются Юрате и Каститис.Пустые пляжи чайками живут.На солнце сохнут пестрые кабины.За дюнами транзисторы ревути кашляют курляндские камины.Каштаны в лужах сморщенных плывутпочти как гальванические мины.К чему вся метрополия глуха,то в дюжине провинций переняли.Поет апостол рачьего стихав своем невразумительном журнале.И слепок первородного грехасвой образ тиражирует в канале.Страна, эпоха – плюнь и разотри!На волнах пляшет пограничный катер.Когда часы показывают «три»,слышны, хоть заплыви за дебаркадер,колокола костела. А внутрина муки Сына смотрит Богоматерь.И если жить той жизнью, где путидействительно расходятся, где фланги,бесстыдно обнажаясь до кости,заводят разговор о бумеранге,то в мире места лучше не найтиосенней, всеми брошенной Паланги.Ни русских, ни евреев. Через весьогромный пляж двухлетний археолог,ушедший в свою собственную спесь,бредет, зажав фаянсовый осколок.И если сердце разорвется здесь,то по-литовски писанный некрологне превзойдет наклейки с коробка,где брякают оставшиеся спички.И солнце, наподобье колобка,зайдет, на удивление синичкена миг за кучевые облакадля траура, а может, по привычке.Лишь море будет рокотать, скорбябезлично – как бывает у артистов.Паланга будет, кашляя, сопя,прислушиваться к ветру, что неистов,и молча пропускать через себяреспубликанских велосипедистов.осень 1967