Стихотворения - Лермонтов Михаил Юрьевич - Страница 115

115

8«О, если б точно ты любил меня! —Сказала Клара, голову склоня, —Я не жила бы в тереме твоем.Ты говоришь: он мой! – а что мне в нем?Богатством дивным, гордой высотойОчам он мил, – но сердцу он чужой.Здесь в роще воды чистые текут —Но речку ту не Вилией зовут;И ветер, здесь колеблющий траву,Мне не приносит песни про Литву!Нет! русский, я не верую любви!Без милой воли что дары твои?»И отвернулась Клара, и укорИзобразил презренья хладный взор.Недвижим был Арсений близ нее,И, кроме воли, отдал бы он все,Чтоб получить один, один лишь взглядИз тех, которых все блаженство – яд.9Но что за гость является ночной?Стучит в ворота сильною рукой,И сторож, быстро пробудись от сна,Кричит: «Кто там?» – «Впустите! Ночь темна!В долине буря свищет и ревет,Как дикий зверь, и тмит небесный свод;Впустите обогреться хоть на час,А завтра, завтра мы оставим вас,Но никогда в молениях своихГостеприимный кров степей чужихМы не забудем!» Страж не отвечал;Но ключ в замке упрямом завизжал,Об доски тяжкий загремел затвор,Расхлопнулись ворота – и на дворДва странника въезжают. ФонаремОзарены, идут в господский дом.Широкий плащ на каждом, и поройЗвенит и блещет что-то под полой.10Арсений приглашает их за столИ с ними речь приветную завел;Но странники, хоть им владелец рад,Не много пьют и меньше говорят.Один из них еще во цвете лет,Другой, согбенный жизнью, худ и сед,И по речам заметно, что привыкУпотреблять не русский он язык.И младший гость по виду был смелей:Он не сводил пронзительных очейС литвинки молодой, и взор егоДля многих бы не значил ничего…Но видно, ей когда-то был знакомТот дикий взор с возвышенным челом!Иль что-нибудь он ей о прошлых дняхНапоминал! как знать? – не женский страхЕе заставил вздрогнуть, и вздохнуть,И голову поспешно отвернуть,И белою рукой закрыть глаза,Чтоб изменить не смела ей слеза!..11«Ты побледнела, Клара?» – «Я больна!»И в комнату свою спешит она.Окно открывши, села перед ним,Чтоб освежиться воздухом ночным.Туман в широком поле, огонекБлестит вдали, забыт и одинок;И ветер, нарушитель тишины,Шумит, скользя во мраке вдоль стены;То лай собак, то колокола звонЕго дыханьем в поле разнесен.И Клара внемлет. О, как много думВмещал в себе беспечный, резвый ум;О! если б кто-нибудь увидеть могХоть половину всех ее тревог,Он на себя, не смея измерять,Всю тягость их решился бы принять,Чтобы чело, где радость и любовьСменялись прежде, прояснилось вновь,Чтоб заиграл румянец на щекахКак радуга в вечерних облаках…И что могло так деву взволновать?Не пришлецы ль? Но где и как узнать?Чем для души страдания сильней,Тем вечный след их глубже тонет в ней,Покуда все, что небом ей дано,Не превратят в страдание одно.12Раздвинул тучи месяц золотой,Как херувим духов враждебных рой,Как упованья сладостный приветОт сердца гонит память прошлых бед.Свидетель равнодушный тайн и дел,Которых день узнать бы не хотел,А тьма укрыть, он странствует один,Небесной степи бледный властелин.Обрисовав литвинки юный лик,В окно светлицы луч его проник,И, придавая чудный блеск стеклу,Беспечно разыгрался на полу,И озарил персидский он ковер,Высоких стен единственный убор.Но что за звук раздался за стеной?Протяжный стон, исторгнутый тоской,Подобный звуку песни… если б онНеведомым певцом был повторен…Но вот опять! Так точно… кто ж поет?Ты, пленница, узнала! верно, тот,Чей взор туманный, с пасмурным челом,Тебя смутил, тебе давно знаком!Несбыточным мечтаньям предана,К окну склонившись, думает она:В одной Литве так сладко лишь поют!Туда, туда меня они зовут,И им отозвался в груди моейТакой же звук, залог счастливых дней!13Минувшее дышало в песни той,Как вольность – вольной, как она – простой;И все, чем сердцу родина мила,В родимой песни пленница нашла.И в этом наслажденье был упрек;И все, что женской гордости лишь могВнушить позор, явилось перед ней,Хладней презренья, мщения страшней.Она схватила лютню, и струнаЗвенит, звенит… и вдруг пробужденаВосторгом и надеждою, в ответЗапела дева!.. этой песни нетНигде. Она мгновенна лишь была,И в чьей груди родилась – умерла.И понял, кто внимал! Не мудрено:Понятье о небесном нам дано,Но слишком для земли нас создал бог,Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог.14Взошла заря, и отделился лесСтеной зубчатой на краю небес.Но отчего же сторож у воротМолчит и в доску медную не бьет?Что терем не обходит он кругом?Ужель он спит? Он спит – но вечным сном!Тяжелый кинут на землю затвор;И близ него старик: закрытый взор,Уста и руки сжаты навсегда,И вся в крови седая борода.Сбежалась куча боязливых слуг;С бездействием отчаянья вокругУбитого, при первом свете дня,Они стояли, головы склоня;И каждый состраданием пылал,Но что начать, никто из них не знал.И где ночной убийца? Чья рукаНе дрогнула над сердцем старика?Кто растворил высокое окноИ узкое оттуда полотноСпустил на двор? Чей пояс голубойВ песке затоптан маленькой ногой?Где странники? К воротам виден след…Понятно все… их нет! – и Клары нет!