День гнева (Недобрый день) - Стюарт Мэри - Страница 104

— Ты не можешь проиграть.

— Эта вера и должна усмирить Квинтилиана и тех в новом Риме, кто с надеждами заглядывается на кельтские государства.

Мордред помедлил, потом откровенно сказал:

— Прости мне, но есть и еще кое-что. Позволь мне говорить теперь как твоему местоблюстителю, если не как твоему сыну. Ты уверен, что можешь доверять Гавейну и молодым рыцарям в миссии подобного рода? Если они отправятся с Валерием и Борсом, то, думаю, дело дойдет до схватки.

— Возможно, ты и прав. Но от этого мы не много теряем. Рано или поздно нам придется сражаться, и я бы предпочел вступить в сраженье здесь и с врагом, который не успел еще подготовиться к битве, а не в моих собственных землях по ту сторону Узкого моря. Если франки станут бок о бок с нами, то, быть может, нам еще удастся отвадить этого нового императора. Если нет, то в наихудшем случае мы потеряем Малую Британию. Тогда мы увезем наших людей, тех, кто останется жив, на родину и снова засядем за преградой наших благословенных морей. — Он отвел взгляд и уставился в огонь, и лицо у него стало суровое. — Но в конечном итоге это время наступит. Не при мне, и, молю бога, не в твое время, но еще до того, как состарятся твои сыновья, это время придет. Кто бы ни устроил вторжение на остров, ему придется несладко. Сперва Узкое море, а затем бастионы королевств саксов и англов; там его встретят люди, сражающиеся за свои дома. Зачем еще, по-твоему, я отдал саксам во владение земли, на которых они поселились? Мужи сражаются за то, что принадлежит им А к тому времени, когда серьезная угроза надвинется на наши берега, я перетяну на свою сторону Сердика.

— Понимаю. Но я все спрашиваю себя, почему ты не тревожишься за исход посольства.

— Нам нужно время, и посольство может выиграть его для нас. Если оно потерпит неудачу, мы будет драться теперь. Вот так все просто. Но уже близится утро, так что давай закончим с делами. — Он тронул пальцами письмо, скрепленное печатью с драконом. — Непобедимый или нет, я немало размышлял о том, что произойдет в случае моей смерти. Вот письмо, которым ты тогда воспользуешься. В нем я извещаю Совет о том, что ты — мой наследник. Герцогу Константину доподлинно известно, что клятва, что я дал его отцу, вступит в действие лишь тогда? когда у меня не окажется наследника моей крови. Понравится ему это или нет, ему придется это признать. Ему я тоже написал, и это письмо он отрицать или замолчать не сможет. В нем я жалую ему земли; в его герцогство войдут области, которые принесла мне в приданое моя первая супруга, Гвиневера Корнуэльская. Надеюсь, он будет удовлетворен. Если нет, — глаза короля блеснули, когда он поглядел на сына, — это уже будет твоя, а не моя забота.

Присматривай за ним, Мордред. Если я буду жив, то сразу по возвращении в Камелот сам созову Совет, и это будет прилюдно улажено раз и навсегда.

Выслушивать последнюю волю живого еще человека всегда непросто. Мордред, который на сей раз не нашелся что сказать, открыл было рот, но король взмахом руки призвал его к молчанию, собираясь поговорить по делу, которое для Мордреда было на первом месте.

— Королева, — сказал король, не отрывая глаз от огня, — будет под твоим покровительством. Ты будешь любить ее и заботиться о ней так, как если бы был ее собственным сыном, и ты позаботишься о том, чтобы остаток своих дней она провела в почете и комфорте, которые ей пристали. Я не стану просить тебя поклясться в этом, Мордред, поскольку знаю, что в том нет нужды.

— Но я клянусь! — Мордред опустился на колени перед креслом отца и заговорил, не тая чувств: — Всеми богами сущими, богом христианских церквей королевства, и богиней островов, и духами воздуха я клянусь, что буду держать королевства для королевы Гвиневеры и любить, и лелеять ее, и заботиться о ее чести, как делал бы ты, если был бы жив.

Артур склонился, чтобы взять руки сына в свои, и, подняв его с колен, поцеловал его. А потом улыбнулся.

— Хватит разговоров о моей смерти, которая, заверяю тебя, придет еще не скоро! Но когда это случится, я со спокойной душой и с благословеньем моим и бога оставлю в твоих руках мое королевство и мою королеву.

На следующий день Мордред отплыл домой. Спустя несколько дней после его отъезда посольство — среди веселья и ярких красок развевавшихся знамен и плюмажей — отправилось в лагерь Квинтилиана Иберия.

Гавейн и его друзья ехали не спеша. Хотя Мордред без труда узнал бы тон их речей — молодежь обращала взоры на Гавейна, ища в нем разудалого и жадного до приключений заводилу, — держались они в дороге со всей внешней чинностью. Но никто из этой клики молодых не делал попыток скрыть надежды на то, что мирная прелюдия, потерпев неудачу, обернется военными действиями, в которых им наконец, доведется принять участие.

— Говорят, Квинтилиан — человек горячий, да и солдат бывалый. К чему ему слушать старика, прибывшего к нему с посольством от старика другого? — так называл Мадор посольство короля Хоеля.

Остальные поддакивали.

— Если не будет боя, то, уж конечно, можно будет посостязаться — игры, охота — и тяжко придется, если мы не сможем показать этим иноземцам, на что мы способны!

Или:

— Говорят, красивей галльских лошадей в мире не найти. На худой конец, может, попытаемся сторговаться.

Но, похоже, этих безрассудных сорвиголов во всем без остатка ждало разочарованье. Ставкой Квинтилиана был временный лагерь, разбитый на унылой и почти лишенной растительности пустоши. Посольство выехало к нему на закате тусклого дня, когда ветер бил в спину косым накрапывающим дождем. Во все стороны тянулся черный и мокрый, мертвый по весне вереск, и единственными пятнами красок во всей открывшейся кельтам картине были и зелень зацветших ряской болотных низинок, и серость отблескивавших металлом луж. Сам лагерь был разбит по римскому образцу. Он был возведен из крепких стволов, обложенных дерном, и как временная стоянка — достаточно внушителен, но у молодых британцев, невежественных в воинском искусстве и привычных к великолепным постоянным постройкам Каэрлеона и Сегонтиума, возведенным еще римлянами, он вызвал лишь разочарованье и презренье.