Досуги математические и не только. Книга 2 - Кэрролл Льюис - Страница 14

14

ПУТЬ ИЗ РОЗ Под тёмным сводом в горнице немой С окном на запад, узким как стрела, Где в кружевах висящих лоз играл Закатный свет, тускнеющий в ночи, Сидела дева, руки положа На фолиант застёгнутый, лицо — На руки сверху; не в мечтах склонясь: Блестели слёзы на её щеках, И эхо сонное ночной поры Внезапно звук рыданий нарушал.        Но вот она, застёжку отстегнув, Слова читает голосом тоски, Себя терзая, плача над строкой: «Его увенчан славный путь — В свой час подставил битве грудь, Чтоб вновь в глаза врагу взглянуть И пасть средь воплей и угроз, Чтоб Право с Правдой шло не врозь, В тот миг, как руку вновь занёс. Где взгляд свиреп, удар тяжёл, Палят огнём раскаты жёрл, Где мор рассудок превзошёл — Остекленевший, тусклый зрак Уж не следил успех атак И толчею случайных драк. В могилу с честью положён; Близ ярких храмовых окон Почиет с храбрецами он, Чтоб ныне певчие могли Взнести в простор вечерней мглы Слова молитвы, песнь хвалы. И праздный мрамор иль гранит Насмешкой здесь не оскорбит Покой простых солдатских плит; А дети изредка придут И с милым шёпотом прочтут, Кого земля укрыла тут».        На сим умолкла. Позже, как во сне, «Увы! — вздохнула. — Женщин путь убог: Бесцельна жизнь их и бесславна смерть; Тисками их сжимают быт и свет, Одним мужчинам предназначен труд».        И вот ответом разразился мрак, Вечерний мрак, крадущаяся ночь: «Да будет мир с тобой! Мужчины путь — То путь из тёрна, тёрн топтать ему И встретить смерть, в отчаянье борясь. Твой путь из роз — беречь и украшать Мужчины жизнь, сокрыв цветами тёрн».        Но горше ей, и молвит вновь она: «Игрушкой разве, куклою на час, Иль яркой розой, свежей поутру, Пожухлой к ночи, брошенной в пыли».        И вновь ответом разразился мрак, Вечерний мрак, крадущаяся ночь: «Ты путь его как светоч озаришь В тот час, как тень тоски падёт вокруг».        И вот — неужто въявь? — чудесный свет Сквозь толщу стен пробился, заблистал, И всё исчезло — и высокий свод, И солнца отблеск в кружевах лозы, И щель окна — и вот она стоит Среди страны широкой на холме.        Внизу, вдали, насколько видит глаз, Стоят ряды враждующих сторон — Готовы к битве, замерли пока. Но вот потряс равнину гром копыт, И сотен быстрых всадников валун Низринулся на океан живых; Он расплескал их брызгами окрест, Их разметал как пригоршни земли; Покинув строй, бегут, за жизнь борясь... Но зрит она — их облик истончал, Поблёк и сгинул с первым светом дня, И в отдаленье резкий рык трубы В безмолвье стих — видение прошло, И вот другое: ряд больничных лож, Где умирают в боли и тоске Под сенью Азраилова крыла. Но здесь одна, что ходит взад-вперёд — Легки шаги, спокойствие в лице И твёрдый взгляд не сторонится тьмы. Она любого ободрить спешит, Касаньем нежным охладить чело И тихо молвить ждущим их ушам Страдальцев бледных нужные слова. И каждый воин, глядя ей вослед, Благословляет вслух. Благослови И Ты, даривший древле благодать!        Так дева вдруг взмолилась всей душой, Следя за ней, но тут портьерой ночь Сокрыла всё — видение прошло.        А шёпот — здесь: «В нечистый зев борьбы, Что превзошла отчаянье мужчин, Когда Война и Ужас правят бал, Дорогой скорбной женщине идти, От жутких сцен не отвернув чела. Когда мужчины стонут — каждый свят Её поступок, благо — в ней самой. Мало деянье — польза есть и в нём, В великом — будет часть её труда. Пусть каждый на своей стоит стезе; Иди — и Богу вверься в остальном». Затем — молчанье. Девы же ответ — Глубокий вздох; в нём слышалось «Аминь».        И поднялась она, и в темноте Одна стояла, словно дух ночной, Тиха, бесстрашна перед ликом тьмы — С очами к небу. По её лицу Слеза стекала, в сердце ж был покой, Покой и мир, которых не отнять.

                               10 апреля 1856 г. [54]

ГАЙАВАТА ФОТОГРАФИРУЕТ

В нашу пору подражанья нам претендовать негоже на особые заслуги при попытке несерьёзной совершить простое дело. Ведь любой же стихотворец, мало-мальски с ритмом сладя, сочинит за час, за пару, вещь в простом и лёгком стиле, вещь в размере «Гайаваты». Говорю официально, что совсем не притязаю на особое внимание к нижеследующим строкам ради звучности и ритма; но читателя прошу я: пусть оценит беспристрастно в этом малом сочиненье разработку новой темы.

       Скинул сумку Гайавата, Вынул камеру складную: Палисандровые части, Всюду лак и полировка. У себя в чехле детали Были сложены компактно, Но вошли шарниры в гнёзда, Сочленения замкнулись; Вышла сложная фигура — Куб да параллелепипед (См. Евклид, Вторая книга).        Всё воздвиг он на треногу, Сам подлез под тёмный полог; Поднял руку и промолвил: «Стойте смирно, не топчитесь!» Колдовством процесс казался.        Всё семейство по порядку Перед камерой садилось, Каждый с должным поворотом И с любимым антуражем — С остроумным антуражем.        Первым был глава, папаша; Для него тяжёлой шторой Обернули полколонны, Уголком и стол в картинку Пододвинули поспешно. Он рукой придумал левой Ухватить какой-то свиток И в жилет другую сунуть На манер Наполеона; Созерцать решил пространство С изумлением во взоре — Как у курицы промокшей.        Вид, конечно, был геройский, Но совсем не вышел снимок, Ибо сдвинулся папаша, Ибо выстоять не мог он.        Следом вышла и супруга, Тоже сняться пожелала; Разоделась свыше меры — Вся в брильянтах и в сатине, Что твоя императрица. Села боком, изогнулась, Как не каждый и сумеет; А в руке букетик — впрочем, На кочан похож капустный. И пока она сидела, Всё трещала и трещала, Как лесная обезьянка. «Как сижу я? — вопрошала. — Я достаточно ли в профиль? Мне букет поднять повыше? Попадает он в картинку?» Словом, снимок был испорчен.        Дальше — отпрыск, студиозус: Складки, мятости, изгибы Пронизали всю фигуру; Проведи по каждой взглядом — Приведут тебя к булавке, Сами сходятся к булавке, К золотой булавке в центре. (Парня Рескин надоумил, Наш эстет, учёный автор «Современных живописцев» И «Столпов архитектуры»). Но студент, как видно, слабо Взгляды автора усвоил; Та причина, иль другая, Толку мало вышло — снимок Был в конце концов загублен.         Следом — старшая дочурка; Много требовать не стала, Заявила лишь, что примет Вид «невинности покорной».        В образ так она входила: Левый глаз скосила книзу, Правый — кверху, чуть прищуря; Рот улыбкой растянула, До ушей, и ноздри тоже.        «Хорошо ль?» — она спросила. Не ответил Гайавата, Словно вовсе не расслышал; Только спрошенный вдругорядь Как-то странно улыбнулся, «Всё одно», — сказал с натугой И сменил предмет беседы.        Но и тут он не ошибся — Был испорчен этот снимок.        То же — с сёстрами другими.        Напоследок — младший отпрыск: С непослушной шевелюрой, С круглой рожицей в веснушках, В перепачканной тужурке, Сорванец и непоседа. Малыша его сестрицы Всё одёргивать пытались, Звали «папенькин сыночек», Звали «Джеки», «мерзкий школьник»; Столь ужасным вышел снимок, Что в сравненье с ним другие Показались бы кому-то Относительной удачей.        В заключенье Гайавата Сбить их гуртом ухитрился («Группировкой» и не пахло); Улучив момент счастливый, Скопом снять сумел всё стадо — Очень чётко вышли лица, На себя похож был каждый.        Но когда они взглянули, Мигом гневом воспылали, Ведь такой отвратный снимок И в кошмаре не присниться. «Это что ещё за рожи? Грубые, тупые рожи! Да любой теперь нас примет (Тот, кто близко нас не знает) За людей пренеприятных!» (И подумал Гайавата, Он подумал: «Это точно!») Дружно с уст слетели крики, Вопли ярости и крики, Как собачье завыванье, Как кошачий хор полночный.        Гайаватино терпенье, Такт, учтивость и терпенье Улетучились внезапно, И счастливое семейство Он безжалостно покинул. Но не медленно он вышел В молчаливом размышленье, В напряжённом размышленье, Как художник, как фотограф — Он людей покинул в спешке, Убежал он в дикой спешке, Заявив, что снесть не в силах, Заявив про сложный случай В самых крепких выраженьях. Спешно он сложил манатки, Спешно их катил носильщик На тележке до вокзала; Спешно взял билет он в кассе, Спешно он запрыгнул в поезд; Так уехал Гайавата [55].