Досуги математические и не только. Книга 2 - Кэрролл Льюис - Страница 19

19

                               Ноябрь 1861 г. [62]

ЛИШЬ ПРЯДЬ ВОЛОС

После смерти декана Свифта среди его бумаг был найден маленький пакетик, содержащий всего только локон; пакетик был подписан вышеприведёнными словами.

Та прядь — в стремнине жизни пузырёк;        Она — ничто: «лишь прядь волос»! Спеши следить, как ширится поток,        Её же смело брось! Нет! Те слова так скоро не забыть:        В них что-то беспокоит слух — Как бы стремится снова подавить        Рыданье гордый дух. Касаюсь пряди — образы встают:        Струи волос из дымки сна; О них поэты неспроста поют        В любые времена. Ребячьи кудри — приникает к ним        Ехидный ветер на лету; Вот облаком покрыли золотым        Румянца густоту, Вот нависают чёрной бахромой —        Блестит под нею строгий взгляд, А вот со лба смуглянки озорной        Отброшены назад; Затем старушка в круг венцом седым        Косичку заплела свою… Затем... Я в Вифании, пилигрим,        Бреду сквозь толчею И вижу пир. Вся горница полна.        Расселась фарисеев знать. Коленопреклонённая жена        Не смеет глаз поднять. Внезапный всхлип, и не сдержала слёз —        Познал отчаянье порок И вот стирает пыль струёй волос        С Его священных ног. Не погнушался подвигом простым        Святой их гость, смягчил свой зрак. Так, не гнушась, почти вниманьем ты        Былых сочувствий знак. Уважь печали сбережённый след;        Ему пристанище нашлось. Погас в очах, его любивших, свет, —        Осталась прядь волос.

                               17 февраля 1862 г. [63]

МОЯ МЕЧТА Я деву юной представлял —        Семнадцать лет едва. Ну что ж, прибавить к ним пришлось        Ещё десятка два. Я представлял каштан волос,        Лазурь в глазах — а тут Каштан какой-то рыжий, глаз —        Какой-то изумруд! Вчера моих касалась щёк,        А заодно ушей. Но ждал я всё же, признаюсь,        Касаний понежней. Пополнить можно ли ещё        Её достоинств ряд? Добавить нечего к нему,        Убавить только рад. Медвежья грация во всём,        Подвижность валуна, Жирафа шея, смех гиен,        Стопа как у слона. Но — верьте! — я её люблю        (Хоть прячу страсть от всех): «В ней всё, что я в ней видеть рад»,        Но слишком много сверх! [64] ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД Был светлый вечер, тишина,        Вдали  смутнел туман; Была та девушка стройна,        Несла свой гибкий стан        С предерзкой грацией она. Хватило взгляда одного,        Улыбки, что лгала, — Пошёл я следом. Для чего?        Она ли позвала, Но я подпал под колдовство. Плоды мелькали средь ветвей,        Цветочки напоказ, Но всё не так с душой моей        В проклятый стало час. Как бы сквозь сон меня достиг        Девицы голосок: «Что наша юность? Всякий миг        С подарками мешок».        Я возразить не смог. Пригнула ветвь над головой,        Достала дивный плод: «Вкусите сока, рыцарь мой;        Я после, в свой черёд». Ужели я в тот миг оглох?        Ужель утратил зренье? Ведь был в словах её подвох,        В её глазах глумленье. Я впился в плод, вкусить стремясь;        Мой мозг как пук соломы, Как факел вспыхнул. Разлилась        В груди волна истомы. «Нам сладок лишь запретный плод, —        Промолвила девица. — Кто пищу тайно запасёт,        Тот вдоволь насладится». «Так насладимся!» — вторил я,        Как будто горя мало. Увы, былая жизнь моя        С закатом умирала. Вздымалась чёрная струя. Девица руку неспроста        Мне сжала. Будто отлегло: Поцеловал её в уста,        Потом в лилейное чело — Я начал с чёрного листа! «Отдам всё лучшее! Гляди! —        Схватил я за руку её. — Отдам и сердце из груди!»        И вырвал сердце самоё —        И мне она дала своё... Но вот и вечер позади. Во тьме я лик её узрел,        Но с наступленьем темноты Он весь обвял и посерел,        И обесцветились цветы. Смятенье овладело мной.        Я как затравленный олень Сбежал. И мнилось, за спиной —        Безжалостная тень, Летящий зверь ночной. Но только странно было мне,        Иль это я воображал, Что сердце смирно, как во сне,        Себя вело, хоть я бежал. Она сказала: сердце ей        Теперь моё принадлежит. Теперь, увы, в груди моей        Осколок льда лежит. А небо сделалось светлей. Но для кого на косогор        Упал победный свет, И древних милых звуков хор        Кому принёс привет?        Меня былого нет. Смеюсь и плачу день за днём;        Помешанным слыву. А сердце — огрубелый ком,        Уснувший наяву, Во тьме хранимый сундуком. Во тьме. Во тьме? Ведь нет: сейчас,        Хотя безумен я, Но вновь на сердце пролилась        Прозрачного ручья        Живая светлая струя. Недавно на исходе дня        Я слышал чудо-пенье. Исторглись слёзы у меня,        Слепое наважденье Из глаз и сердца прогоня.            «Поющее дитя И вторящие сада голоса!        О счастье, радость пенья,        Цветы на загляденье, Вплетённые неловко в волоса —        Простая радость бытия.             Усталое дитя, Глядящее на солнечный заход        И ждущее, что Вечность,        Нелживая беспечность, Мучительные цепи разорвёт,        Что дать покою не хотят.             Небесное дитя; Лицо мертво, и только взгляд живой,        Как будто с умиленьем        Не тронутые тленьем Глаза следят за ангельской душой,        Любуясь и грустя.             Будь как дитя, Чтоб радуясь дыханию цвести,        Из жизни быстротечной        С душою неувечной В одеждах незапятнанных уйти,        К блаженству возлетя». Вернулись краски бытия,        И разгорелось чувство В моей душе. Безумен я?        Мне сладко то безумство: Печаль и радость — жизнь моя. Печален — значит, я признал:        Лихим возможностям конец — И представляю, как бы сжал        Чело сверкающий венец, Когда б желанью угождал. Я светел — значит, снова смог        Я вспомнить лет обетованье: Чело получит свой венок,        Хотя бы я, испив страданья, Ушёл за жизненный порог.