Великая мать любви - Лимонов Эдуард Вениаминович - Страница 109

"Хай Леопольд!"

"Хэлло Эдуард! Это мой друг Юлиус. Когда-то мы знавали с ним лучшие времена."

"Хэлло Юлиус..." Я сел. Выражение "лучшие времена" могло означать что угодно. Могло значить, что Юлиус был любовником Леопольда. Могло также значить, что у них, у Юлиуса и Леопольда, было когда-то еще больше денег, чем у них есть сейчас. Впрочем мне не было известно, есть ли у Юлиуса деньги. У Леопольда, я знал, есть достаточное количество денег, но Леопольд работает. Я заказал себе виски со льдом и прислушался к тому, о чем они говорят.

"Настоящие деньги начинаются с десяти миллионов" - сказал Леопольд. При этом все его крупное лицо, включая мясистый турецкий нос, снисходительно сморщилось. "Ты Юлиус, никогда не имел таких денег..."

"С десяти миллионов франков?" - поинтересовался я.

"Долларов". "Юлиус долгое время занимался продажей картин, - объяснил Леопольд. - Ты когда-нибудь слышал о Гренель-галлери, Эдвард? - И не дожидаясь моего ответа, ответил сам. - Он продавал художников двадцатых годов". Выдан короткую справку, он повернулся к Юлиусу, который в это время размотал и опять замотал неопределенного цвета шарф вокруг горла, и сказал, обняв меня за серое плечо тренчкоат, вывезенного мною из Нью-Джерзи, Соединенные Штаты. "Эдурд - писатель с Рамзэй и Альбан-Мишель* , мы с ним большие друзья." И Леопольд прижал писателя Эдуарда к себе, переместив на сей раз руку к нему на шею.

* Т.е. публикует свои книги в изд-вах "РАМЗЭЙ' " "Альбю-Мишсль "

У всех свои слабости. Писатель Эдуард простил Леопольду его слабость. Леопольд - мой друг и только, но этому Юлиусу, очень может быть, что его бывшему или настоящему любовнику, Леопольд желает показать, что и писатель его любовник.

Пусть покажет, с меня не убудет. Если Леопольду нужно, чтобы Юлиус красивый потасканный блондин с длинными, чуть тронутыми сединой волосами и тонкими чертами нервного лица считал бы, что у Леопольда Любовник Писатель, что же... Выручая друга, я положил Леопольду руку на плечо и некоторое время просидел так, улыбаясь и поглаживая Леопольда по холке. На деле же у Леопольда в любовниках сейчас бандит югослав, весь в татуировках.

Они опять заговорили по-французски. Я некоторое время послушал, как Леопольд объяснял Юлиусу, почему именно настоящие деньги начинаются с десяти миллионов, но быстро вспомнив, что мне еще очень далеко даже и до ста тысяч франков, всегда еще успею приобрести нужные сведения, занялся рассмотрением внутренностей бухарестского вокзала. К тому же французский язык в больших количествах меня до сих пор еще утомляет.

За соседним столом фотограф, судя по его мягкому английскому - француз, показывал американской модели фотографии тестов и они безмятежно беседовали на языке дяди Сэма, без тени сексуальности, дружественно... Очевидно наслаждаясь и общей профессией и тем, что они сидят в кафе "Флор" и это Париж, а не родной штат Южная Дакота в случае модели и родная нормандская деревня в случае фотографа. Я давно уже не видел таких счастливых лиц. Вокруг модели и фотографа на нескольких стульях покоились всевозможные яркие современные тряпки, каковые эти счастливые молодые люди сняли, размотали или отстегнули от себя.

На диване напротив Юлиуса, Леопольда и Эдуарда, отделяемый от них проходом, по которому торопились к бару и от бара седые, похожие на разорившихся графов официанты, сидел принц Гамлет... В джинсах, в остроносых ботинках, принц хмурил темные брови и микроскопическими глоточками время от времени отпивал из бокала пиво.

За юношей, на том же диванчике, но отдельно, сидела девушка в лисьем полушубочке и черной шляпке с серой лентой и пила из высокого бокала зеленую жидкость. Она вертела бокал в пальцах, сверкала глазами под шляпой, снова и снова оглядывала зал, один раз задержалась взглядом не мне и моем тренч-коат, но тотчас перевела взгляд и прощупала японцев. Ни Гамлет ни девушка в шляпе не обращали друг на друга никакого внимания. Каждый хотел чтобы его подобрали и куда-нибудь повели. В другую жизнь. Обедать. Танцевать. Впустили, пусть на немного, на ночь, на сутки в чужую жизнь.

"Эдуард, - взял меня за руку Леопольд, - Нам пора. Я зарезервировал стол в "Липпе". "Подумай о том, что я тебе сказал" - поучительно обратился Леопольд опять к Юлиусу, и взяв с дивана короткую куртку на экзотическом меху неизвестного происхождения, влез в один рукав, потом во второй. Красивый и нервный Юлиус встал и смущенно молчал, теребя шарф.

Было десять тридцать вечера. Над бухарестским вокзалом клубился обильно сигаретный дым. Один из панк-японцев, толстый, выливал пиво в клетчатую кепку. Пришла большая компания состоящая из индивидуумов прямо противоположных стилей жизни и возрастов, от бюрократов средних лет в костюмах-тройках и при соответствующих лицах и галстуках, до... юноши в размалеванном стрелами плаще... Соединенная неизвестными узами компания стала усаживаться, устраивать гнездо с помощью двух бывших румынских графов благородно-зловещего вида в белых куртках.

"Good Ilick, Юлиус" - пожелал я ему удачи. Юлиус улыбнулся. Формально. С Леопольдом они торопливо поцеловались. Мы вышли на мокрую улицу и пересекли бульвар Сен-Жермэн.

"Юлиус милый, но он дурак - сказал Леопольд убежденно, когда мы вошли в "Липп". - Когда-то он был моим любовником... Я правда его никогда не любил, - поморщился Леопольд и продолжал, остановившись среди зала. - Лет пять назад Юлиус открыл галерею. У него очевидно есть определенный торговый талант, он быстро сделал большие деньги. Но год назад он внезапно закрыл дело и продал галерею. Сумасшедший Юлиус, видишь ли Эдуард, решил стать писателем... - Леопольд саркастически рассмеялся. - Ему 37 лет и он до сих пор не знает, кем же собственно он хочет быть в жизни, мечется от одного увлечения к другому. Он любит искусство, Эдуард, но он напрасно обольщается, я думаю он совсем не творческий человек... Вырожденцы не способны к творчеству."

"Мне кажется, он из хорошей семьи? - предположил я, - Аристократ, очевидно приставка "дэ" и все такое прочее?"