Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 126

Он подошел к ней и притянул ее разгоряченную голову себе на грудь.

– Мне ужасно жаль, что моя семья причинила тебе такие страдания, – проговорил он, зарывшись лицом в ее волосы и закрыв глаза. – Гори не заслуживает того, чтобы жить. Я об этом позабочусь.

– Мне ужасно жаль, Хаэмуас, – проговорила она сдавленным голосом, не поднимая головы от его груди, и он почувствовал, как ее рука пробирается к нему между ног.

Шеритре снился сон. Словно бы над ней склонялся Хармин, его волосы были перевязаны алой лентой, а исходящий от его кожи мускусный теплый аромат будил томное желание. «Откинь простыни и впусти меня, – шептал он. – Это я, Шеритра, это же я. Я здесь». Она смотрела на его лицо, тускло освещенное ночной лампой, она медленно поднимала к нему глаза, в которых светились нежность и любовь. Однако что-то не так. На глазах его улыбка менялась, в лице Хармина проступали какие-то хищные, кошачьи черты. Его зубы вдруг вытянулись, заострились, лицо сделалось серым, и она, охваченная приступом ужаса, вдруг поняла, что над ней склоняется шакал. Вскрикнув, она проснулась и сразу поняла, что еще ночь, что весь дом погружен в глубокий предрассветный сон и вокруг все спокойно, а Бакмут тихонько трясет ее за плечо.

– Царевна, приехал твой брат. Он здесь, – говорила девушка, и Шеритра провела дрожащей рукой по лицу.

– Гори? – переспросила она, осознавая, что вся в поту. – Он вернулся? Впусти его, Бакмут, да принеси какой-нибудь еды и чего-нибудь выпить. Поспеши.

Девушка кивнула и быстро скрылась в темноте.

Шеритра бросила взгляд на ночник. Бакмут, похоже, только что подрезала фитиль, и аккуратный маленький язычок желтого пламени – само воплощение разума и света – рассеивал ночную тьму, сгустившуюся вокруг ее ложа. Шеритра, теперь уже окончательно проснувшись, села поудобнее на постели и в тот же миг заметила позади лампы какое-то движение. Из темноты вышел Гори. Он тяжело опустился рядом с ней на постель. Шеритра подавила испуганный крик, готовый сорваться с ее губ. Он стал таким тощим, что ребра выпирали наружу, а голова у него все время тряслась. Волосы, когда-то густые, яркие и пышущие здоровьем, спадали теперь ему на плечи рваными прядями, а глаза, обращенные к ней, глубоко запали, они были тусклыми, как у древнего старика.

– О боги, Гори, – воскликнула она, – что с тобой приключилось?!

– А мне уж казалось, я никогда больше тебя не увижу, – прохрипел он, и она заметила, как на глаза ему навернулись слезы усталости. – Я умираю, Шеритра, умираю от смертельного проклятия, наложенного на меня Табубой. Точно таким же способом она погубила беднягу Пенбу. Ты ведь помнишь?

Одно мгновение она не вполне понимала, о чем он говорит. Его слова скорее были похожи на бред. Однако, словно при свете яркой вспышки, мысленным взором она опять увидела мусорную кучу, что-то блестящее, оказавшееся обломками пенала, восковую куклу. Вспомнила свое недоумение.

– Пенбу! – воскликнула она. – Ну конечно! Как же я могла быть такой слепой! Это был его пенал. У него их было несколько, и я, наверное, в разное время видела их все, но, конечно же, не обращала внимания, так, краем глаза, мельком… Пенбу…

– Она наложила на него заклятие, чтобы он не смог привезти из Коптоса известий, – прошептал Гори. – Шеритра, возьми это и прочти. Прямо сейчас.

Он протянул сестре несколько свитков. Рука его дрожала так сильно, что дрожь передалась и Шеритре, когда она брала у него папирусы. Она почувствовала, коснувшись его пальцами, что кожа у Гори горячая и сухая. Ей хотелось отбросить прочь эти свитки, позвать сюда отца, ведь он опытный лекарь, поднять на ноги слуг, чтобы они уложили Гори в постель. Но она уловила за его словами черное отчаяние и, из уважения к его в просьбе, обратила все свое внимание на свитки.

Она едва начала читать, когда вернулась Бакмут и принесла вина, ломти холодного жареного гуся и дыню.

– Зажги еще свет, – машинально распорядилась Шеритра, но, когда девушка установила на подставках несколько больших светильников, Шеритра уже ничего не замечала вокруг себя, она вся погрузилась в чтение. Гори молча сидел, тихо покачиваясь из стороны в сторону и время от времени поднося к губам флягу.

– Что у тебя там? – спросила она, не прерывая чтения, не выпуская из рук очередного свитка.

– Маковая настойка, Солнышко, – ответил он, а она кивнула и принялась читать дальше.

Наконец последний свиток тихо шелестел у нее в руке. Гори повернулся к ней, и они некоторое время смотрели друг на друга в молчании.

– Это невозможно, – прошептала она. – Просто невозможно. – В ее голосе слышались нотки холодного гнева.

– Но подумай, – настаивал он, – подумай, Шеритра. Давай рассмотрим все доказательства с точки зрения рассудка.

– То, о чем ты говоришь, Гори, к рассудку не имеет никакого отношения, – сказала она, и при этих словах он резко отпрянул. От этого движения его стала бить крупная дрожь.

– Да, я знаю, – сказал он. – Но я сам был в той гробнице, Шеритра. Тела там нет. Хранитель библиотеки был ошарашен и смертельно напуган. На стенах повсюду изображена вода… – Он с явным усилием заставил себя продолжать. – Ты позволишь мне попытаться доказать тебе свою правоту?

Шеритре вдруг вспомнился ее недавний сон, такой странный и пугающий.

– Давай. Но, мне кажется, тебе нельзя много разговаривать. У тебя очень больной вид. Она, должно быть, тебя отравила, и если это так, надо обратиться к отцу, чтоб он дал тебе противоядие.

Он тихо, превозмогая боль, рассмеялся:

– Он не в силах мне помочь. Она уже убила Пенбу своим колдовством, теперь она убивает и меня. Неужели это так трудно понять?

– Прости меня, Гори, продолжай. – Тайком она окинула взглядом комнату, стараясь найти глазами Бакмут. Если бы удалось послать ее к отцу, Гори еще можно было спасти, но ей не хотелось, чтобы брат тратил силы на препирательства. – Может, все-таки поешь чего-нибудь, Гори? – предложила она, и при этих словах он повернулся к ней, оскалив зубы в нечеловеческой усмешке.

Антеф кормил меня супом, пока весь этот суп не пошел у меня обратным ходом, – сказал он, и Шеритра, охваченная теперь неподдельным страхом, различила в его словах нотки ужаса. – Пойми же, глупышка, у меня просто не осталось времени на еду. Да проснись же! Я умираю! Я должен убедить тебя в своей правоте!

Она отпрянула, потом взяла его за руку.

– Хорошо, – еле выговорила она.

– Сможешь ли ты прежде всего поверить, что причина всех несчастий – отец, что это он, произнеся заклинания древнего свитка, сам не ведая, что творит, выпустил на волю некую чудовищную, нечеловеческую силу?

– Я попробую.

– Хорошо. Шеритра, мне надо лечь. Дай мне подушку. Спасибо. Теперь ты должна согласиться с тем, что Пенбу погубила Табуба, а теперь по ее воле то же самое происходит и со мной. Она убила Пенбу из страха – ведь отец непременно прислушался бы к его донесениям, к результатам его изысканий в Коптосе. Его все уважали, и отец отдавал должное его уму. И даже если бы рассказ Пенбу показался всем полным безумием, он все же заронил бы в душу отца семя сомнения. Что же до меня… – И он едва заметно шевельнул плечом. – В глазах отца я и так пал ниже некуда. Мне кажется, ей просто приятно испытывать на мне свои способности и власть. Она получает от этого удовольствие. Ей отлично известно, что вреда от меня ей не будет, и ей вовсе незачем от меня избавляться, но дело в том, что она сама этого хочет. Если есть еще какая-то причина, то мне она не известна.

Он замолчал. Шеритра видела, как по его лбу стекает струйка пота. Она поняла, что его молчание – попытка перевести дух и набраться сил. Он отер пот с лица ее смятой простыней. То, что он сказал после, сильно удивило Шеритру.

– Скажи, Шеритра, – начал он, – кого тебе напоминают слуги Табубы? Подумай хорошенько.

Какое-то время она сидела молча, подчиняясь его воле, напряженно думая. Потом в недоумении покачала головой.